За окнами темнеет. Город загорается огнями. Тысячи окон, фонари, красные линии машин на проспекте.

Мы работаем молча. Только шелест страниц и щелчки клавиатуры.

Иногда он задаёт вопрос. Я отвечаю.

Иногда я поднимаю голову и ловлю на себе его взгляд.

Он не отворачивается.

Я тоже.

К девяти вечера у меня урчит в животе. Громко. На весь кабинет.

Я краснею до корней волос.

Громов смотрит на меня. И вдруг смеётся.

По-настоящему. Низко, хрипло, откинув голову.

Я впервые слышу, как он смеётся.

И этот звук делает со мной что-то невозможное.

— Простите, — говорит он, всё ещё улыбаясь. — Я вас уморил. Пицца?

— Пицца, — соглашаюсь я.

Пиццу мы едим прямо из коробки. На полу у панорамного окна.

Громов сидит, привалившись спиной к стеклу, и вытянув длинные ноги. Я рядом, поджав колени, сбросив туфли.

Он без пиджака, я без туфель, мы едим пиццу руками в кабинете генерального директора.

Если бы кто-нибудь мне месяц назад сказал…

— Расскажите о себе, Дина, — вдруг говорит он.

— Что рассказать?

— Что угодно. Вы работаете у меня два месяца, а я ничего о вас не знаю.

— Вы знаете, какой кофе я пью.

Он усмехается.

— Это другое.

Я смотрю на город внизу.

И почему-то рассказываю.

Про маму и папу. Про сумку у порога в день рождения. Про «дальше сама». Про вокзал. Про Ашота и сырники. Про Лику, которая подобрала меня как бездомного котёнка.

Я никогда никому этого не рассказывала целиком. Даже Лике.

Он слушает молча. Не перебивает. Только его лицо становится всё жёстче.

Когда я заканчиваю, он долго молчит.

— Ваши родители идиоты, — наконец говорит он.

Я фыркаю.

— Вы так думаете?

— Я знаю. У них была вы, и они вас выставили за дверь, — он качает головой. — Идиоты.

Он говорит это так просто.

Так уверенно.

Что у меня щиплет в глазах.

— А вы? — спрашиваю я, чтобы не расплакаться. — Расскажите о себе.

Он пожимает плечами.

— Нечего рассказывать. Вырос в Подольске. Отец пил, мать работала на двух работах. В восемнадцать ушёл в армию, потом остался по контракту. Вернулся и приехал в Москву с тремя тысячами в кармане. Охранял ночные клубы, склады, чужие машины. Потом собрал своих ребят. Потом своя компания.

— И всё сами?

— Всё сам, — он смотрит на меня. — Так что я знаю, что такое «дальше сама», Дина. Очень хорошо знаю.

Я смотрю на его руку. Рукав закатан, и теперь я наконец вижу татуировку целиком.

Компас. Старый, морской, с тонкой стрелкой. И буквы вокруг.

— Можно? — спрашиваю я.

Он молча протягивает руку.

Я осторожно веду пальцем по тёмным линиям. Кожа под ними тёплая. Я чувствую, как он замирает.

— Я сделал его в армии. В восемнадцать, — говорит он тихо. — Чтобы не забыть, куда иду.

— И куда?

— Вперёд. Только вперёд. Никогда обратно.

Я не убираю пальцы. Он не убирает руку.

Между нами повисает тишина.

Не неловкая.

Другая.

Тёплая. Густая. Звенящая.

Я чувствую его плечо рядом со своим. Совсем близко. В сантиметре.

— А Алина? — вырывается у меня.

Он поднимает бровь.

— Что Алина?

— Вы с ней… Она называет вас Серёжей.

Он молчит секунду.

А потом медленно, очень медленно поворачивается ко мне всем телом.

— Вы ревнуете, Дина?

Я краснею.

— Нет!

— Кофемашина сломалась, — говорит он тихо, с усмешкой.

— Это было совпадение.

— Конечно.

Он смотрит на меня. Серые глаза в полутьме кажутся почти чёрными.

— Между мной и Алиной ничего нет, — говорит он. — И никогда не было. Она этого хочет. Я — нет.

— Почему? — шепчу я.

Он протягивает руку.

Убирает прядь волос с моего лица. Заправляет её мне за ухо.

Его пальцы задерживаются на моей щеке.

Горячие. Шершавые.

— Потому что я хочу другую, — отвечает он.

Глава 9. Правила больше не работают

Глава 9. Правила больше не работают

Я перестаю дышать.

Его ладонь лежит на моей щеке. Большой палец медленно, едва касаясь, проводит по моей нижней губе.

— Сергей Андреевич… — шепчу я.

— Сергей, — поправляет он. — Здесь сейчас нет Сергея Андреевича.

— Сергей…

Его имя на моих губах звучит как признание.

Он смотрит на меня. Долго. Серьёзно.

— Я думаю о тебе с того дня в лифте, — говорит он.

Я замираю.

— Ты… помнишь?

— Ты влетела туда как ураган и чуть не сбила меня с ног. От тебя пахло ванилью и паникой, — уголок его губ дёргается. — Потом я увидел твоё резюме на столе у Инны. «Опыт работы в сфере гостеприимства».

— О нет…

— Я сказал Инне взять тебя.

— Что?!

— Я сказал ей взять тебя, — повторяет он. — А потом два месяца смотрел, как ты ходишь мимо моего кабинета в этих юбках, и сходил с ума.

Я не могу вымолвить ни слова.

Он ведь не узнавал меня. Не замечал. «Доброе утро» — «Доброе».

А он всё это время…

— Я твой начальник, Дина, — его голос становится ниже. — И я старше тебя на двенадцать лет. Я должен держать руки при себе.

— Должен, — шепчу я.

— Поэтому скажи мне сейчас «нет». Одно слово. И я вызову тебе такси, и в понедельник мы сделаем вид, что этого разговора не было.

Он ждёт.

Его рука всё ещё на моей щеке. Я чувствую, как она едва заметно дрожит.

Громов. Который никогда не спотыкается. Который ничего не боится.

Дрожит.

Из-за меня.

— Не надо такси, — говорю я.

— Дина…

— Я не хочу домой, Сергей.

Секунда.

Он смотрит мне в глаза, будто проверяет, правда ли это.

А потом целует меня.

Это не похоже ни на один поцелуй в моей жизни.

Их было не так много. Мальчик из параллельного класса на выпускном. Неуклюжий, пахнущий колой.

А это…

Это как упасть с высоты.

Его губы жёсткие и нежные одновременно. Он целует меня медленно, будто пробует на вкус, будто у него впереди вся ночь.

Потом его рука скользит мне в волосы. Сжимает затылок.

И поцелуй становится другим.

Глубоким. Жадным. Голодным.

Я вцепляюсь в его рубашку. Тяну к себе. Слышу, как он глухо стонет мне в губы.

Этот звук отзывается у меня внизу живота горячей волной.

— Иди ко мне, — шепчет он.

Он поднимается одним движением и поднимает меня с пола. Легко, будто я ничего не вешу.

Несколько шагов, и я чувствую за спиной край его огромного стола.

Бумаги летят на пол. Контракт с китайцами. Приложения. Сноски.

Мне всё равно.

Ему тоже.

Он усаживает меня на стол и встаёт между моих колен. Эта дурацкая укороченная юбка задирается.

Он смотрит на неё. Потом на меня.

— Я неделю мечтал её с тебя снять, — хрипло говорит он.

— Лика будет в восторге, — выдыхаю я.

— Кто?

— Неважно…

Я тянусь к нему и сама целую его.

Он расстёгивает мою блузку.

Медленно. Пуговица за пуговицей. Маленькие перламутровые пуговицы, которые когда-то расстёгивала Лика в примерочной.

Его пальцы касаются моей кожи. Ключиц. Плеч.

Я дрожу.

— Боишься? — спрашивает он тихо, заглядывая мне в глаза.

— Немного.

— Хочешь, чтобы я остановился?

— Нет, — я качаю головой. — Нет. Только не останавливайся.

Блузка соскальзывает с моих плеч на стол.

Он смотрит на меня. На кружевное бельё, которое я надела сегодня утром, сама не понимая зачем.

Нет. Понимая.

— Ты с ума меня сводишь, — говорит он. — Ты знаешь это?

Я тянусь к его рубашке. Пальцы не слушаются, пуговицы не поддаются.

Он усмехается, накрывает мои руки своими и сам рвёт рубашку. Пуговицы разлетаются по кабинету.

Широкие плечи. Твёрдые мышцы под горячей кожей.

Я провожу по ним ладонями и слышу, как сбивается его дыхание.