– Добрый день. Пустите на склад, машина в списке.

Ворота медленно открылись. Автомобиль подъехал прямо под колонны, и Максим невольно сполз ниже по креслу – вблизи они оказались гигантскими, монументальными ножищами.

Остановилась у входа в подвал с кривоватым козырьком, где стоял фургончик с открытой грузовой частью.

– Уже начали, – пояснила Анна, открывая дверь. – Видимо, будем складывать сразу в кузов.

Она скрылась в подвале.

– Пойдем, покажу склад, – предложила Настя, тоже выбираясь наружу.

У крыльца стояли ведра, щетки и метлы. Максим, спускаясь по ступенькам, запрокинул голову вверх. Впечатление от огромных столбов-ног только усилилось. Не верилось, что эта громада не свалится тебе на голову. Сразу у лестницы стоял большой пылесос. На него опирались еще штук пять метел, а поверх стопкой были нагромождены несколько пластиковых ведер. Дальше шеренгой шли выстроенные вдоль стенки остатки стройматериалов, прикрытые плотным полиэтиленом, сверху на них сушились мокрые тряпки. Склад, как гигантская кишка Казанского, оказался узким и длинным, с несколькими ответвлениями-закутками, полукруглые своды усиливали впечатление, что находишься внутри живого организма.

Линия лампочек бросала желтоватый свет на кирпичные своды, а провода свисали уютными полукругами. После стройматериалов начались стеллажи с коробками. Они сужали и без того узкий проход. На коробках, заклеенных разноцветным скотчем, значилось: «Детское пит., стекло», «Тушенка свин.», «Гигиен. наб. взр., 40 шт.».

В тупике Анна разговаривала с двумя женщинами. О чем шла речь, Максим не слышал, но их голоса успокаивали.

– Твоя мама верующая? – спросил Максим.

Его вопрос вызвал у Насти смех.

– Нет, только если в добрых людей.

– Почему тогда в соборе?

– Так получилось, когда искали склад. Тут не спрашивают, веришь или нет. Главное – нормально делать. Пойдем спросим, чем помочь, а то застрянем навечно.

Ближе к тупику нарастал беспорядок. Ряды и башни коробок сменились сваленными в кучу нерассортированными горами одежды и обуви, разнокалиберными коробками с электроприборами: обогревателями, чайниками, вентиляторами, – пакетами с просвечивающей гречкой, сахаром, консервами. Тут же лежали пустые коробки, скотчи нескольких цветов и ножницы. В углу притулился столик с чайником, чайными пакетиками, одноразовыми стаканчиками и распотрошенными пачками печенья.

Упаковкой занимались три приятные женщины, примерно возраста Анны, и мужчина лет тридцати со сломанным и вдавленным носом; он был одет в комбинезон защитного цвета. Волонтеры здесь выглядели так же, как в Крыму, – серьезные, озабоченные. Без шуток и улыбочек, всё только по делу, хотя, по мнению Максима, могли быть и повеселее.

– О, Настён, привет, друга привела? – поздоровалась одна из волонтеров.

– Нашего друга надо быстро отпустить, ему на работу, – предупредила Анна.

– Кстати, я вас не познакомила, – сказала та же волонтер и указала на мужчину в комбинезоне. – Это Серёжа, мой брат, приехал на две недели в отпуск.

Анна протянула ему руку, и Серёжа пожал ее.

– Приятно познакомиться! Как там у вас, нервно?

– Мы не на первой линии, поэтому относительно спокойно, – ответил Сергей.

– Пошли грузиться, – скомандовала одна из женщин.

Компания двинулась к выходу. Максим прислушивался к разговору.

– Вы же артиллерист? – вспомнила Анна. – Правду говорят про снарядный голод?

– В целом – да, экономим.

– Что сейчас со снабжением? Еда, гигиена. Всего хватает?

– Вначале было плохо, но руководство сменили, и сейчас нормально, – буднично ответил Сергей. Его спокойный тон поражал Максима. – Всего хватает, кроме воды. Подвозят только для готовки. Мы в поле стоим, не навозишься.

– Как вы моетесь? – спросила Настя, когда все вышли на улицу под гигантские ноги Казанского.

Сергей улыбнулся:

– Влажными салфетками. Когда есть.

– Я уже сделала заявку на день отбытия, – сказала его сестра. – Салфетки, перчатки.

– Гигиена нужна? – спросила Анна.

– Нет, ее сейчас завались, – ответил Сергей.

Сергей и Максим поднялись в фургон. Их снова ждал тетрис – необходимо было составить самые тяжелые вещи так, чтобы они не падали, не тряслись и одновременно занимали как можно меньше места. В пустые промежутки запихивали коробки с легкими, не боящимися повреждений одеждой или подгузниками.

Максим работал и искоса посматривал на своего напарника. Это был обычный мужик со сломанным носом и оттого немного гудящим голосом, со шрамами на руках и недельной небритостью. На вопрос Максима он ответил, что воевать пошел добровольно и что в Питере остались жена и годовалая дочка, с которой жене помогают его мать и сестра. С некоторой опаской Максим спросил, зачем тот пошел воевать, и тот охотно, но тоже совершенно буднично пояснил, что захотел помочь нашим, что война в любом случае началась бы, а он посчитал нужным сделать вклад в общее дело. Его рассуждения были очень простыми, и видно было, что говорит он искренне, то, что думает. Он говорил о войне как о работе, без надрыва и пафоса, хвалил сослуживцев и командира, ругал штабных управленцев. Конечно, войны он не хотел и не знает никого, кто хотел бы, но что поделать… Его уверенность в неизбежности происходящего поразила Максима.

Разговор затух, потому что оба они устали, а даже не все тяжелые коробки были пристроены. Женщины таскали со склада новые коробки, и Максим уже поглядывал на часы.

– Идти тебе надо? – спросил Сергей.

– У меня работа. Еще минут пятнадцать, и пойду.

– Хорошее дело.

Они ждали, пока волонтеры договорятся, какие коробки надо положить ближе, какие дальше от двери – это зависело от того, в какой последовательности машина будет ехать по городам. Настя подмигнула Максиму, поежилась, губами просигнализировала: «Погреться!» – и спустилась в подвал. Пока звонили и выясняли, решали, как лучше, Максим и Сергей присели отдохнуть прямо в кузове.

– Серёжа, коробки с оранжевым скотчем пихайте дальше, их будем отдавать в последнюю очередь, – скомандовала наконец Анна.

Пришлось поменять местами. Убедившись, что самое тяжелое расставлено по местам, Максим засобирался. Они с Сергеем пожали друг другу руки, и Максим спрыгнул на асфальт.

– От меня толку мало, я тоже пойду, – сказала Настя матери.

Они тепло попрощались с волонтерами и направились к троллейбусной остановке. Пошел редкий снег. Настя ловила снежинки на темно-серый рукав пуховика и рассматривала. Максим испытывал удивительное чувство того, что теперь он не имеет к войне никакого отношения, несмотря на все пережитое.

Потом мысли перескочили на Анну. Поначалу, при первой встрече, она показалась простой и приветливой, но чем дальше, тем больше ее характер казался неровным. Настроение у нее менялось мгновенно, и каждое изменение отражалось на лице. Она смотрела и слушала внимательно, и, пожалуй, это было слишком пристальное наблюдение за людьми. Максиму хотелось задать вопрос: изучает ли она людей, чтобы поселить их в своих книгах? Может быть, со стороны он кажется точно таким же?

В троллейбусе Максим смотрел в окно и поймал себя на мыслях о Насте и о том, что подбирает слова, чтобы описать ее как героиню рассказа. «А может, и романа», – подумал он, и сердце бабахнуло: «Да-да, именно романа, и-мен-но!»

Максим взял ее за руку, понимая, что ему давно следовало сделать так и обнять, прижав к себе. И она раньше бы прижалась головой к его груди, и меховой помпон на ее шапке щекотал бы Максиму нос. Максим обнял ее сильнее и снова смотрел в окно, пытался поймать мысли, но идеи плыли не буквами, как раньше, а образами: вот Настя с распускающейся розой в руке, вот руки невидимого владельца передают в другие руки такого же невидимого получателя коробку, залепленную оранжевым скотчем, вот светло-серые глаза и вдавленный нос, и голос Сергея произносит: «Это война».

Снег валил хлопьями, когда они вошли в теплое, пахнущее жареным мясом кафе. Шахзод угостил их чаем. И пока они молча пили яркокоричневый напиток из мягких пластиковых стаканчиков, снег совсем разошелся, будто разозлился. Огромные снежные хлопья шлепались об окна и стекали слезами.