Первое, что пришло в голову — свидетель. Человек, которому я доверяю, но который при этом для посторонних остается фигурой нейтральной. Такой, чье слово будет весить и в полиции, и — если понадобится — в газетной редакции. Я перебрал в уме знакомых. Григорович? Далеко живет, пока доеду — время выйдет. Костович? Инженер, не публичная фигура. Елена Павловна? Слишком высоко, не по такому поводу.

И тут я вспомнил: сегодня воскресенье. Федор Михайлович Достоевский либо парится сейчас в этих же банях — он упоминал как-то, что ходит сюда по воскресеньям — либо сидит дома. Издательства в выходной закрыты, время для визитов еще не наступило. Найти его можно быстро — и в банях, и на квартире, благо живет он неподалеку. Я остановился у калитки, ведущей на Малую Мещанскую, и прикинул: если я пойду на встречу с Милашиным не один, а с Достоевским, то получу сразу несколько преимуществ. Во-первых, свидетель, чьи показания в полиции будут стоить дорого — не просто знакомый, а литератор с именем, бывший каторжанин, человек, чью репутацию не заподозришь в продажности. Во-вторых, если слухи о бане все-таки выплывут — а банщик может проболтаться, и тогда полиция узнает, что я был в нумерах с сестрами. Мне нужен тот, кто сможет повлиять на газетчиков. Достоевский — свой человек среди пишущей братии. Он шепнет кому надо — и статью либо не напечатают, либо подадут так, как выгодно мне. Не впервые люди его круга придерживают скандальные материалы ради приятельских отношений.

Я двинулся к выходу с Ямской, высматривая глазами мальчишку-разносчика или просто уличного мальчонку, готового подзаработать пятак. У булочной на углу такой нашелся: паренек лет двенадцати в драном тулупе, шмыгающий носом. Я подозвал его, достал карандаш и прямо на заборе, прижав листок к доске, набросал несколько строк: «Федор Михайлович, дело срочное и серьезное. Жду вас у Туляковских бань, с обратной стороны, у дровяного сарая. Приходите немедленно. Ваше присутствие может предотвратить большую глупость. Р. Винокуров». Сунул мальчишке пятак, назвал адрес и велел бегом. Тот метнулся, сверкая пятками, а я остался ждать — теперь уже не в одиночестве, а с расчетом на подкрепление.

Достоевский появился через двадцать минут — когда я уже успел основательно продрогнуть и начал сомневаться, правильно ли угадал с адресом. Он вышел из-за угла быстрой, чуть прихрамывающей походкой, кутаясь в поношенное пальто. Бороденка его была всклокочена, как у человека, которого оторвали от воскресного безделья. Увидев меня, он замедлил шаг и строго, еще издали, покачал головой:

— Ну-с, Роман Сергеевич, и что у вас за дело, которое не терпит до понедельника?

Я пошел ему навстречу.

— Федор Михайлович, простите, что выдернул. Дело такое, что дорога каждая минута. В двух словах: один господин пытается меня шантажировать. Сегодня прислал записку с требованием явиться к старым дровяным складам. Одному. Я полагаю, меня там ждут не для приятной беседы.

Я коротко изложил суть: баня, девушки, Милашин, его угроза разнести слух по столице. Достоевский слушал, не перебивая. Когда я закончил, он вздохнул — глубоко, с присвистом — и убрал руки в карманы пальто.

— Ох, юность, юность, — проговорил он. — Все-то вам, батенька, надо по краю ходить. Ну приспичило в нумерной зал — неужто другого дня не нашлось? Или другого места?

Я промолчал. Возразить было нечего, да и не за тем я его звал. Федор Михайлович еще раз качнул головой, но потом поднял на меня глаза — цепкие, живые — и сказал уже иным тоном:

— Впрочем, шантажист — всегда хуже шалуна. Что вы хотите от меня?

— Быть свидетелем, — сказал я прямо. — Идти вместе, но держаться позади. Если дойдет до худшего — мне нужно, чтобы рядом был человек, чьему слову поверят. В полиции, в суде, да хотя бы в редакции.

— В редакции? — Достоевский чуть прищурился.

— Если Милашин решит действовать через газеты, я попрошу вас шепнуть кому следует, чтобы не раздували. Вы людей знаете. Вам скорее пойдут навстречу, чем мне.

Он хмыкнул, но больше ничего не сказал — повернулся и зашагал рядом.

Мы двинулись по Ямской в сторону Малой Невки. Солнце уже перевалило за полдень и светило ярко, но тепла почти не давало. Я шагал быстро, Федор Михайлович не отставал. Улицы были пустынны — воскресенье загоняло горожан по домам, к обеду и послеобеденному сну. На полпути я попросил его замедлиться и держаться в десятке шагов позади, не на виду. Он понял с полувзгляда, кивнул и приотстал.

Склады показались за поворотом — три длинных дощатых строения, облупленных, с затеками смолы по стенам. Штабеля гнилых дров поднимались до второго этажа. Пахло мокрой древесиной и золой. Под навесом, у кирпичной стены, стояли четверо. Трое — крепкие мужики в тулупах, с засученными рукавами, несмотря на мороз. Вид у них был угрюмый. Один, с бычьей шеей, размахивал руками перед самым носом Милашина и требовал деньги. Двое других угрюмо поддакивали. Сам Иван Сергеевич стоял спиной ко мне, заламывая руки, и, по-моему, даже заикался.

До меня донеслось:

— … договаривались же! Придет — тогда и получите. Я слово держу!

Я вышел из-за штабеля. Милашин обернулся на звук. Увидел меня — и лицо его разгладилось. Почти радостно, как встречают запоздавшего гостя. Челюсть перестала подрагивать, плечи развернулись.

— Винокуров! — выдохнул он. — Наконец-то!

И тут же перевел взгляд на мужиков:

— Вот ваша цель. Он пришел. Все честь по чести.

Трое повернулись ко мне. Бычья шея сплюнул под ноги и двинулся первым. Двое других — за ним. Я не стал ждать. Вспомнил Царицын, съемную комнату, ночь, когда меня чуть не прирезали двое цыган. Тогда я выкрутился чудом. Чудом и тем, что проснулся вовремя. Сейчас я был настороже, тренировки не забрасывал — руки помнили, плечи помнили. Но главное — в кармане лежал револьвер.

Я сунул руку за борт пальто, выхватил оружие и взвел курок. Звук получился сухой, металлический — на пустыре он разнесся отчетливо.

— Стоять, — сказал я спокойно. — Если кто-то сделает еще шаг — стреляю. А стреляю я, предупреждаю, недурно.

Мужики замерли. Передний — тот, с бычьей шеей — замер с поднятой ногой. Перевел взгляд на Милашина. В глазах его читался немой вопрос. Двое других тоже заозирались.

— Вы, кажется, не понимаете, во что ввязались, — продолжил я, не опуская револьвера. — Это покушение на жизнь дворянина. Это статья, господа. И я сейчас иду в полицию — с вашими описаниями. Вас будут искать. Угадайте, кто будет главным свидетелем обвинения?

Я кивнул в сторону Милашина. Мужики переглянулись. Бычья шея медленно опустил руки.

— Иван Сергеевич, — сказал я, обращаясь к Милашину, но глядя на наемников, — вы им хоть сказали, что вы сами под следствием? За клевету. Что ваше слово в полиции после суда будет стоить меньше, чем прошлогодний снег?

— Что?.. — выдохнул один из мужиков и резко обернулся к Милашину.

Тот стоял бледный, с открытым ртом. Он явно не рассказывал им ни о суде, ни о своем положении. Бычья шея сплюнул еще раз и отступил на шаг.

— Значит так, барин, — бросил он Милашину. — Вы нам про «тухлое дело» не говорили. Мы договаривались: легкая работа — встряхнуть зарвавшегося парня. А тут дворянин с револьвером. Сами разбирайтесь.

Он махнул рукой приятелям. Те, уже не глядя на Милашина, попятились и скрылись между штабелями. Через минуту их шаги стихли в проулке.

Мы остались вдвоем.

Милашин стоял, прижавшись спиной к кирпичной стене. Глаза его бегали от моего лица к револьверу и обратно. В них смешались страх, злость, растерянность и что-то еще — возможно, стыд, который он силился задавить злостью. Я опустил револьвер, но убирать не стал — держал в руке, стволом вниз.

— Ну вот, Иван Сергеевич, — сказал я. — Ваши аргументы вас покинули. Теперь мы побеседуем без посредников.