Единственное, что мирило меня с этой обязанностью — ограниченность ее во времени. Одна служба в неделю. Час с небольшим. Отстоял, перекрестился — и свободен до следующего воскресенья. Могло быть хуже.

Я оделся тщательнее обычного: чистый сюртук, белая рубашка со стоячим воротником, шейный платок, повязанный без излишней пышности, но аккуратно. Взглянул в зеркало — надо бы к цирюльнику сходить. Пока что я пригладил волосы и вышел в гостиную. Аня и Настя уже ждали меня. Обе в темных платьях, с платками, накинутыми на плечи. Ни украшений, ни ярких лент — по воскресеньям полагалась скромность.

— Доброе утро, — сказал я.

— Доброе, — отозвалась Настя и поправила платок, сползавший с плеча. Аня просто кивнула и взяла меня под руку.

Мы вышли. Улица уже заполнилась людьми — чиновники, купцы с семействами, мастеровые в вычищенных армяках, дамы в темных шляпках. Все двигались в одном направлении — к церкви. Воскресный поток был плотным, но без суеты. Идти полагалось чинно, не обгоняя и не толкаясь.

Церковь была полна. Я встал позади, у правого клироса, пропустив девушек вперед — им, по обычаю, место с левой стороны, среди женщин. Служба пошла своим чередом. Я крестился, когда крестились все, кланялся, когда кланялись все, и слушал хор, который сегодня пел особенно слаженно. Голоса взлетали под купол и возвращались приглушенным эхом, смешивались с запахом ладана и воска. Дышалось тяжело — воздух стоял густой, нагретый дыханием толпы и десятками свечей.

Мысли мои блуждали. Я думал о том, что неплохо бы после службы зайти в книжную лавку — пополнить запасы своей канцелярии. Думал о том, на что еще можно было бы легко взять патент. О том, что скоро Рождество и Новый год, а я так еще и не озаботился подарками для своих дам. О том, что Настя в этом платке выглядит трогательно-серьезной, но я знаю: стоит выйти за ограду — и она заговорит о чем-нибудь смешном, и глаза у нее станут прежними, живыми.

Священник читал Евангелие — глуховатым, размеренным голосом, каким читают много лет подряд, когда каждое слово знаешь наизусть, но произносишь его как впервые. Я слушал и не слушал. Слова проходили сквозь меня, не оставляя следа. Я не то чтобы не верил — скорее, не чувствовал той внутренней потребности в стоянии, в поклонах, в повторении одних и тех же молитв, которую видел на лицах других прихожан. Для них это было важно. Для меня — формальность.

Наконец хор грянул заключительное песнопение. Народ зашевелился, потянулся к выходу. Я нашел глазами Аню с Настей, дождался их у паперти. Обе раскраснелись — в церкви было душно.

— Все? — спросила Настя, выдыхая облачко пара.

— Все, — сказал я и улыбнулся. — Отстояли.

Мы двинулись по улице. Народ расходился, но не спешил — воскресный день располагал к неторопливости. Кое-кто направлялся к лавкам, уже открытым, несмотря на выходной, кто-то — домой, к обеду. Я же подумал, что отдал долг общественному приличию и теперь имею полное право распорядиться остатком дня по своему усмотрению. Мысль эта была приятной — почти как снять тесный воротник после долгого приема.

— А не сходить ли нам в баню? — пришла мне мысль, взамен недавнего желания посетить книжную лавку.

Девушки переглянулись.

— В баню? — переспросила Настя. — Сейчас?

— Самое время. Воскресенье, день свободный. После службы как раз хорошо попариться. Туляковские бани помните? Мы там уже были.

— Помним, — сказала Аня. — И там было… неплохо.

— Вот и славно. Поедем?

Настя чуть пожала плечами, но глаза у нее заблестели. Аня кивнула. Не задерживаясь, мы поспешили к карете, и я приказал Тихону править на Ямскую.

У входа толпился народ: мужчины с вениками, перевязанными лыком, женщины с узлами белья, приказчики, мастеровые. Разговоры стояли громкие, но беззлобные — пар отогревал даже речи.

Мы подошли брать билеты. Как обычно — девушкам в женское отделение, а мне в мужское. Когда я протянул деньги, лакей — толстый, краснолицый, с засученными рукавами — мельком взглянул на нас и сунул билеты, ничего не спросив. Впрочем, так и раньше было. Ни бумаг, ни удостоверений не надо — плати и проходи, а твой статус определят по внешнему виду, что исключит возможность тому же мастеровому пробраться в парилки для знати. Поведение ведь за одеждой не скрыть.

И тут, стоя у порога, я подумал: а почему бы и нет? Почему бы нам не пойти в нумерной зал? В прошлые разы я видел табличку «Нумера семейные» и дверь в конце коридора — туда заходили пары, иногда с детьми. Да и Федор Михайлович рассказывал о них. Нас трое — можно сказаться братом с сестрами, обычное дело. Кто станет проверять? Да и не проверяет никто. Банщик смотрит на платеж, а не на родословную.

Я повернулся к девушкам.

— Слушайте, — сказал я вполголоса. — Есть мысль. Давайте сегодня не в общие залы, а в нумерной.

Настя нахмурилась.

— Это который семейный?

— Он самый. Арендуем отдельный зал и попаримся вместе. Втроем.

Повисла пауза. Аня опустила глаза, потеребила край платка. Настя посмотрела на меня с тем выражением, какое бывает у человека, которому предложили нечто заманчивое, но не вполне приличное.

— Роман… — начала она. — Это ведь…

— Что? — я улыбнулся. — Брат с сестрами пришел в баню. Никто и не глянет косо. А что до приличий — мы в столице, здесь никто нас не знает. Дома, в Царицыне, другое дело. А тут… какое кому дело?

— Все равно неудобно, — тихо сказала Аня. — Мы ведь… мы не совсем брат и сестры.

— Формально вы — сестры. А я — жених одной и почти брат второй, — я перевел взгляд на Аню, потом на Настю. — Давайте начистоту: мы уже видели друг друга без одежды не один раз. И не только видели… — девушки на этом моменте густо покраснели. — Что изменилось?

— Обстановка, — смущаясь, сказала Настя. — Там — мы в квартире были, да и в полумраке много ли увидишь? А тут — баня, да еще общественная. Это… это предполагает…

— Предполагает что? — я не давил, говорил спокойно. — Предполагает, что мы будем париться. Не более того. Я просто хочу провести с вами день иначе, чем обычно. Не в гостиной, не в экипаже, не в салоне у очередного стихотворца. А в тепле, в пару, без лишних глаз. Что в этом дурного?

Девушки переглянулись. Я видел: им хочется. Настя закусила губу — верный признак, что она уже почти согласна, но врожденное чувство приличия еще держит ее за плечи. Аня колебалась меньше, но ждала, что скажет сестра.

— Никто не узнает, — добавил я. — Честное слово. Даже Тихон — он останется снаружи, ждать. Зайдем тихо, выйдем тихо. И все.

Настя выдохнула и подняла на меня глаза.

— Хорошо. Но если кто-то спросит — ты говоришь, а мы молчим.

— Договорились, — сказал я и пошел к банщику.

Толстяк выслушал меня, кивнул, забрал старые билеты, выдал новый и, отсчитав сдачу, дал ключ от нумерного зала — обычный железный ключ на деревянной бирке с цифрой «четыре». Я взял его и повернулся к девушкам. Настя смотрела на ключ так, будто это был билет в театр, куда ее пускали впервые. Аня чуть улыбнулась — спокойно, как человек, который решился и теперь ждет, что будет дальше.

Мы прошли в этот раз в иную дверь на входе. Коридор был узкий, с половыми досками, еще не потемневшими от времени. Из-за дверей слышался плеск воды, негромкий говор, иногда — чей-то смех. Пахло распаренным деревом, березовым листом и мылом.

Я отпер дверь.

Нумерной зал оказался небольшим: предбанник с двумя лавками и вешалкой, а за ним — парная с каменкой, полком в два яруса и дубовой кадкой, уже наполненной водой. Окно под потолком предбанника пропускало мягкий рассеянный свет. Все было чисто, просто, без претензий — но именно эта простота и делала обстановку интимной. Мы остались одни.

Я снял сюртук, повесил на крючок. Девушки стояли у входа — не то чтобы испуганные, но скованные. Аня смотрела на кадку, Настя — на меня, и в ее взгляде читалась смесь смущения и любопытства.

— Что? — спросил я, оборачиваясь.

— Ничего, — ответила она и начала расстегивать пуговицы платья. Медленно, не глядя на меня. Аня последовала ее примеру. Я отвернулся к каменке, чтобы не смущать их еще больше, и разделся до конца.