— Постель после отбоя, — сказал надзиратель. — Днём на полку не ложиться. К двери без вызова не подходить. Стук и разговоры запрещены.

— Прогулка?

— Здесь не гуляют.

Дверь закрылась. Сначала лязгнул замок, затем сдвинулась крышка глазка. Через несколько секунд она приоткрылась снова: меня проверяли уже молча.

Я сел на табурет. За столом оставалось ровно столько места, чтобы поставить локти; пройти между ним и стеной можно было только боком. От толстых каменных стен тянуло холодом. Весна давно пришла в Москву, но монастырская кладка ещё хранила зиму.

Теперь можно было обдумать обвинение без Агранова и Кирова. Самого опасного — смерти Троцкого — в этих папках не было. Значит, до настоящей моей вины они пока не добрались. Всё остальное можно отбивать.

История с Гамарником была откровенной выдумкой: о нашей взаимной неприязни знало слишком много людей, чтобы всерьёз объявлять меня его человеком. Пражские бумаги требовали подлинников, журналов шифрования и имён переводчиков. Там ещё предстояло выяснить, где кончалась настоящая информация и начиналась подложенная к ней фальшивка.

Оставался Шумяцкий.

Так… А при каких обстоятельствах я попал туда? Дора. Точно. На его дачу меня позвала Дора Гинзбург и весь вечер потом не отходила от меня. Если её допросить, она подтвердит, что мы говорили о плёнке, станках и киноаппаратуре. Совершенно точно я не стал бы болтать о политике в столь сомнительной компании, да ещё и навеселе. Дора подтвердит.

Должна подтвердить.

Но я слишком хорошо помнил наш последний разговор, чтобы считать это несомненным. Отвергнутая женщина могла сказать правду — а могла решить, что судьба наконец предоставила ей право рассчитаться.

После отбоя надзиратель опустил полку и просунул через кормушку тонкое серое одеяло. Я лёг не раздеваясь. Холод поднимался от стены и пола, одеяло почти не грело. Сон не шёл; мысли возвращались к постановлению и фамилии человека, который его выписал.

Шапиро.

Только теперь я вспомнил, где уже слышал эту фамилию. Начальник секретариата НКВД был отцом того самого хлыща, с которым я столкнулся из-за Лиды.

На следующий день с утра меня повели на допрос.

Коробов занимал небольшую комнату двумя этажами выше моей кельи. Кроме стола, шкафа и четырёх стульев, там стоял отдельный столик для секретаря. На нём лежала папка с показаниями людей Гамарника.

— Чай будете? — спросил следователь.

— Буду.

Он распорядился принести два стакана. Я не собирался отказываться от чая, стула или подписи только для того, чтобы почувствовать себя непримиримым. Мне требовалось читать бумаги и отвечать, а не играть в арестанта раньше времени.

Коробов начал с протокола Булина. Дал мне прочесть каждую страницу, затем попросил изложить замечания собственноручно.

Гамарник действительно говорил обо мне как о возможном союзнике. Это следовало из нескольких записей, сделанных ещё до его смерти. Но нигде не было сказано, что я согласился участвовать в его замыслах или вообще знал, какой смысл он придавал моим решениям.

— Вы отрицаете политическую поддержку военных «реформаторов»? — спросил Коробов.

— Не отрицаю поддержку реформ. И не признаю существования группы, которой будто бы покровительствовал.

— Уборевич, Жуков, Конев…

— Уборевич командовал округом. Жуков и Конев участвовали в совещании вместе с Устиновым и Ворошиловым. Если это тайная организация, она странно выбирала места заседаний.

— До появления Ворошилова вы уже распределяли задачи.

— Мы обсуждали предложения. Ворошилов их услышал, запретил что-либо менять без испытаний и утвердил подготовку опытных работ. Всё это занесено в протокол.

Коробов нашёл ссылку на протокол и отметил её на полях.

— Почему именно Жуков и Конев?

— Потому что оба умеют командовать и по-разному думают. Киров выбрал их в минскую комиссию по той же причине.

— Вы их продвигали?

— Да. Толковые военные специалисты. Не более того.

— Уборевича защищали?

— От ложного обвинения во вредительстве — да. От ответственности за участие в военном соглашении — нет. Более того, именно я убедил его пойти на явку с повинной. Его признание сейчас у Кирова.

Затем следователь перешёл к оружейным программам. Кто предложил прекратить БТ-5? На каком основании свернули работы по И-16? Почему реформа кавалерии совпала с критикой Ворошилова военными? Я отвечал по документам: испытания, производственные расчёты, война в Испании, решение комиссий. Он не спорил с технической стороной. Его интересовало, почему все решения сходились у одного человека.

— Потому что меня поставили отвечать за промышленность и перевооружение.

— А кадровые предложения?

— Потому что новая техника бесполезна, если её применяют по старым уставам.

— Именно так, по показанию Булина, говорили Гамарник и Тухачевский.

— Возможно. Разумная мысль не становится заговорщической оттого, что её повторил заговорщик.

Коробов записал и это.

В двух протоколах встретилась одинаковая формула: «резерв будущего руководства армии». Булин приписывал её Гамарнику, второй свидетель — неназванному командиру. Я потребовал показать первые черновики допросов и точное время, когда слова появились на бумаге.

— Считаете, что показания согласованы? — спросил следователь.

— Считаю, что совпадение надо проверить. Если формулу первым произнёс Булин, второй мог слышать её от Гамарника. Если первым записал следователь, источник у показаний один.

— Я запрошу черновики.

— И вопросы, которые задавались до ответа.

Он дописал ещё одну строку. Ни раздражения, ни обещания. С таким человеком нельзя было надеяться на ошибку от злости. Его предстояло убеждать документ за документом, пока за дверью другие люди собирали следующую папку.

После трёх часов Коробов объявил перерыв. Меня отвели в камеру. Конвойный остался за дверью.

В обед в двери открылось окошко, и надзиратель поставил на откидную полку жестяную миску жидких щей и кусок чёрного хлеба. В капустной воде плавали две картофельные дольки; ложку выдали вместе с миской и забрали, едва я закончил. Я съел всё, хотя дома такое оставил бы нетронутым. Здесь голод уже начинал устанавливать собственные правила.

Через час меня вызвали снова. За столом сидел руководитель Госкино Борис Шумяцкий. С нашей последней встречи он заметно похудел, щёки ввалились, воротник рубашки стал ему велик. Однако держался он увереннее, чем человек, которого самого в любой момент могли перевести со свидетельского стула на другой. Видимо, уже решил, какую цену готов заплатить за собственное спасение.

Коробов разъяснил порядок очной ставки и предложил ему повторить показания.

— На даче товарищ Брежнев говорил, что страной управляют люди, не понимающие современной техники, — начал Шумяцкий. — Утверждал, что старое руководство придётся менять, иначе оно погубит промышленность. Потом спросил, готовы ли присутствующие поддержать молодых специалистов.

— Я называл Сталина? — спросил я.

— Вы говорили о руководстве страны.

— В первом протоколе записано, что я критиковал лично Сталина.

Шумяцкий выдержал короткую паузу.

— Фамилию вы, возможно, не произнесли. Но всем было понятно, кого вы имеете в виду.

— Не всем. Вам. И, судя по протоколу, не сразу, а после ареста.

Коробов остановил меня:

— Вопросы свидетелю, товарищ Брежнев. Оценки оставьте для объяснений.

— Я повернулся к Шумяцкому.

— Какие именно слова я употребил?

— Дословно теперь не восстановлю.

— Тогда восстановим сам разговор. Вы просили импортные установки, киноплёнку, химикаты и дополнительные мощности Наркомтяжпрома. Жаловались, что отечественная аппаратура не позволяет выполнить производственный план. Было так?

— Было.

— Я ответил, что Госкино пытается заменить лозунгами станки, сырьё и работу инженеров.

— Вы говорили не только о Госкино.