Я не сразу вспомнил саму дачу, а уж детали застольного трёпа стёрлись из памяти окончательно. С тех пор случилось столько событий, что та поездка казалась другой эпохой. Разговор о плёнке, проявителях, закупке оборудования и производстве киноаппаратуры не казался событием, которое стоило запоминать.

— Сталина я там не обсуждал, — ровным тоном заявил я, просчитывая варианты.

— Шумяцкий утверждает обратное, — заметил Агранов.

— Тогда вызывайте его на очную ставку.

— Вызовем, — пообещал Коробов. — Уже вызвали.

Затем появилась третья папка. В ней лежали копии справок по пражской операции: предприятия, фамилии посредников, переводы денег, встречи людей Судоплатова и Коминтерна. Я сам видел большую часть этих бумаг в комиссии Кирова.

— Это уже проверяется, — сказал я. — Пражское досье прошло через аппарат Канариса. Есть основания считать, что часть материалов фальсифицирована в интересах третьей стороны.

— Есть основания проверять такую возможность, — поправил Агранов. — Не больше. А вот то, что можно считать установленным фактом: в пражских материалах фигурирует ваше имя.

От этих слов по спине пополз ледяной холодок. Значит, ведомство Канариса решило сыграть на опережение и аккуратно скормило Лубянке мою фамилию. Изящный ход.

— И что там сказано?

— Что вы через Уборевича примыкаете к заговору, подготавливаете молодое крыло военных для участия в общем деле.

— Вы знали об этом? — переспросил я у Кирова.

— Со вчерашнего вечера.

— А о материалах Шумяцкого?

— С сегодняшнего утра.

— Разве не понятно, что это бред?

Яков Саулович выдержал мой взгляд.

— Вы требовали проверять всё независимо от должностей. Вот я и проверяю.

— Тогда начните с даты, когда моя фамилия появилась в каждом деле. И с того, кто её назвал первым: свидетель или следователь.

— Это будет установлено, — сказал Коробов.

Похоже, Коробов действительно собирался устанавливать факты. Тем он и был опасен: видел перед собой несколько настоящих поступков и считал их соединение нормальной следственной работой.

Агранов потребовал заключить меня под стражу немедленно. Я располагал связями в армии и Коминтерне, знал зарубежные каналы, мог предупредить свидетелей и уничтожить документы. После поездки в Минск у следствия появились дополнительные основания опасаться воздействия на командиров.

— Он вернулся сам, — возразил Киров. — С подписанным заключением и всеми бумагами. Прямого показания о его участии нет.

— Прямое показание появляется не раньше, чем участники понимают, что остальные уже заговорили.

— После дела Родоса эта фраза звучит особенно хорошо.

Агранов побледнел, но промолчал.

Сергей Миронович повернулся к Коробову:

— Что предлагаете?

— Товарищ секретарь Политбюро ЦК, — обратился Коробов к Кирову. — Ввиду особой опасности инкриминируемых деяний и высокого положения подследственного оставлять его на воле нецелесообразно.

Агранов благосклонно улыбнулся, Киров мрачно кивнул.

— Тогда куда?

— Очевидно, на Спецобъект 110! — предложил нарком.

— Можно встречу с женой? Она будет беспокоиться, — попросил я Кирова.

Тот помедлил, глядя на Агранова. Следователь отрицательно покачал головой:

— Это недопустимо. Он может передать инструкции…

— Моя супруга ни в чём не участвовала, вы же знаете, — убедительным тоном произнёс я. — Мне просто надо дать указания, какие вещи передать в камеру.

— Ладно, хорошо. Вызывай машину! — приказал Киров, и следователь, открыв дверь кабинета, что-то коротко бросил охраннику.

Пока подавали автомобиль, мне предъявили заранее подготовленное постановление об аресте. В нём ещё не было ни слова о пражском ответе, зато перечислялись мои должности, доступ к секретным сведениям и возможность влиять на свидетелей. Я расписался в получении копии. В глаза бросилось имя человека, выписавшего постановление: начальник Секретариата НКВД СССР И. Шапиро.

Из кремлёвского корпуса меня вывели через служебный подъезд. Наручников не надели — всё-таки член ЦК, — но один конвойный сел справа, второй слева. Дверцу захлопнули снаружи, и только тогда водитель тронул машину.

До последней минуты я ждал, что приведут Лиду. Видимо, разрешение Кирова означало лишь то, что следователь ещё подумает, можно ли его исполнить. Спрашивать у конвойных было бессмысленно: оба смотрели перед собой и на мои попытки заговорить отвечали одинаковым молчанием.

Мы пересекли Москву, вышли на Серпуховское шоссе. За окнами потянулись рабочие посёлки, склады, пустыри с почерневшим снегом; потом исчезли и они. Дорога пошла через лес. Я ещё мог различать повороты, но уже не понимал, куда меня везут. Название, брошенное Аграновым, — спецобъект сто десять — ничего мне не говорило.

Через час впереди показалась монастырская стена. Если бы не вышки по углам, я бы решил, что нас привезли в закрытую обитель или санаторий для большого начальства. Над стеной темнели купола, между ними поднималась высокая кирпичная труба. Только вблизи обнаружились железная арматура поверх старой кладки и несколько рядов колючей проволоки. В поле, шагах в двухстах от ворот, стоял часовой; ещё один вышел из-за деревьев, когда машина сбавила ход.

К парадным воротам мы не поехали: арку заложили кирпичом, да так аккуратно, что шов можно было заметить лишь по другому оттенку кладки. Машина обогнула стену и остановилась у узкого хозяйственного въезда. Над створками не было ни вывески, ни номера. Конвойный передал часовому бумагу, тот сверил печать, заглянул в салон и подошел к воротам. Первые створки открылись, пропустили нас в тесный проезд и закрылись. Лишь после этого впереди распахнулись вторые.

Во дворе всё напоминало бывший монастырь. С двух сторон — двухэтажные корпуса келий, церковь, мощёные дорожки. Но окна первых этажей были забраны не решётками, а толстым гофрированным стеклом, за которым не угадывалось ни света, ни движения. У крыльца дежурили двое в серых шинелях. Они не отдали мне честь и вообще не посмотрели в лицо — приняли у конвоя пакет и повели внутрь.

В маленькой приёмной у меня забрали ремень, галстук, шнурки, часы, бумажник и авторучку. Всё пересчитали дважды и занесли в квитанцию. Дежурный не спросил фамилию: прочёл её в сопроводительном листе, перевернул карточку и крупно написал на обороте номер.

— Запомните, — сказал он. — Здесь обращаются по номеру.

— Даже к членам Центрального Комитета?

— Здесь нет членов Центрального Комитета.

Конвойный велел раздеться, осмотрел швы пиджака, ворот рубашки, подошвы ботинок. Потом одежду вернули, но документы и все мелкие вещи остались за деревянным барьером. Из прежней жизни мне позволили унести только носовой платок.

Дальше начинался другой коридор — длинный, узкий, без единого окна. По обеим сторонам через равные промежутки стояли железные двери. Под самым потолком горели слабые лампочки, закрытые проволочными колпаками; их света хватало лишь на несколько шагов, и коридор распадался на череду тусклых пятен. В каждой двери чернел глазок, ниже — кормушка с наружной задвижкой. За одной из дверей что-то тяжело ударило в стену. Надзиратель остановился, дождался тишины и только тогда повёл меня дальше.

Камера оказалась бывшей кельей, переделанной с расчётливой основательностью. Пахло стылой известью и застоявшейся сыростью. Шагов шесть от двери до окна и не больше трёх — поперёк. Стены, потолок, небольшой стол и два круглых табурета выкрашены одной и той же голубой масляной краской. Стол и табуреты вмурованы в цементный пол. Дощатая полка в железной раме была поднята к стене и заперта на замок. В углу стояла параша. Все выступы сгладили, углы закруглили — зацепиться было не за что.

Окно находилось прямо против двери. Решётки с этой стороны я не увидел, но между двойными рамами стояло толстое гофрированное стекло с впаянной проволокой. За ним белело что-то бесформенное. Свет дробился в стекле и ложился на голубую стену мутными полосами.