Мы сверили фамилии, число лошадей и назначение. В трех местах хозяева просили по паре, хотя явно бы их не потянули. Одному и вправду требовалась кобыла: старая пала осенью, а в хозяйстве две дойные коровы и трое малых детей. Другому записали рабочего мерина вместо жеребца. Еще две заявки отложили до решения схода.

Аркадий Игнатьевич подписал итоговый лист и забрал копию.

— С лошадьми покуда все, — сказал Эпов. — Теперь ваше.

Он взял со стола запечатанный пакет и протянул мне.

— На имя хорунжего Овсянникова пришло. Принять и доставить лично. Печати не повреждать.

Я проверил адрес, расписался в разносной книге и убрал пакет во внутренний карман полушубка. Что там написано, я уже знал.

Эпов убрал книгу и словно между прочим спросил:

— Аркадий Игнатьевич, у китайских продавцов лошади-то хоть здоровые?

Дядя поднял глаза.

— То на карантине станет понятно. К чему такой вопрос?

— За праздничную неделю три кобылы пали.

— Из станичного табуна?

— Нет. В отдельной конюшне при обозном дворе стояли. Одна занемогла под вечер: перестала есть, начался жар, тяжело задышала. К утру легла и уже не поднялась. На следующий день пали еще две, почитай за сутки сгорели.

Эпов нахмурился и провел ладонью по усам.

— Наш конюх говорит, на сибирку похоже. Но он любую быстро павшую скотину сибиркой назовет. Вскрыть-то некому. Туши вывезли за станицу, глубоко закопали, место присыпали известью. Конюшню вычистили, стены и пол обработали хлорной известью да карболкой. Теперь пустая стоит, проветривается на морозе.

— Остальные лошади?

— Пока здоровы. И коровы тоже. Дежурные дважды в день дворы обходят. Велел о всяком непонятном сразу докладывать.

— Правильно и сделали, — сказал Аркадий Игнатьевич. — Откуда кобылы?

— Местные. Перед Рождество куплены у одного хозяина, но до того стояли в разных дворах. Вот и гадай: зараза, дурной корм или еще что. Толкового ветеринара на весь округ нет. Казак колику распознает, подпругу подгонит, но заразу останавливать другое дело. Перекинется на станичных лошадей и коров, зимой останемся без тягла и молока. Тут никакие китайские табуны не спасут.

— В Хабаровку сообщили? — спросил дядя.

— Вчера бумагу отправил. Пока ответ придет, пока специалиста найдут… — Эпов махнул рукой. — Одно слово, край шибко большой, да худо обжитой.

На том разговор о павших кобылах закончился. Аркадий Игнатьевич остался с Эповым, а я отправился в Николаевскую церковь.

Отец Филарет был в маленькой комнате при храме. За окном лежали сугробы, а внутри жарко, топилась печка. Батюшка сидел за столом, заваленным книгами и бумагами. Увидев меня, снял очки.

— А, жених лончаковский, явился все-таки.

— Благословите, батюшка.

Он перекрестил меня.

— Бог благословит. Садись. Я записи уже поднял.

Отец Филарет открыл метрическую книгу, заложенную узкой полоской бумаги.

— По Александре метрическая выписка из Казакевичевой имеется. Крещена в православной церкви, родители венчаны. Все исправно. По тебе просмотрел станичное свидетельство и посемейный список. Возраст законный, первым браком идешь, родства между вами нет.

— Значит, препятствий не имеется?

— Нет, Андрей. Для того и брачный обыск и делается.

Он перелистнул настольный календарь, поводил пальцем по строкам и остановился.

— На само Сретение, второго февраля, венчать вас устав не дозволяет, праздник великий. Обвенчаю на следующий день, третьего февраля, после обедни. Александру привезешь тридцать первого января с утра. Не в самый же день вам по морозу из Лончаково трястись.

Я молча пересчитал дни. До свадьбы оставалось меньше месяца.

— Первого числа исповедуетесь и подпишете брачный обыск. Второго отстоите праздничную службу. Третьего, во втором часу, начнем венчание.

— А поручители?

— Двое грамотных и взрослых. Один за тебя, другой за Александру. Должны знать вас обоих. В обыскной книге подписи поставят, на венчании венцы подержат. Степан Анисимович с Денисом Ивановичем подойдут, коли согласятся.

— Согласятся.

— Ты за них-то сам не решай, сперва спроси.

— Спрошу, батюшка.

— Александре скажешь, чтобы нательный крест при ней был. Кольца приготовьте, две венчальные свечи и чистый белый рушник под ноги. Образами старшие благословят дома. Остальное в храме имеется.

Отец Филарет закрыл книгу.

— И главное не свечи с кольцами. К исповеди подойдете не для порядка. Семью заводить — не новый сарай поставить. Там, коли бревно криво легло, можно венец разобрать. С человеком так не выйдет. Привыкайте говорить друг другу правду до того, как обида превратится во что-то большее.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Ты, Андрей, все норовишь сперва беду на себя принять, а после близким рассказать, когда она уже миновала. Для ратного человека оно, может, и привычно, но для мужа не всегда правильно.

Я невольно вспомнил, сколько раз возвращался к Саше с половиной правды. Батюшка попал точно в цель.

— Понял, батюшка.

— Вот и добре. Третьего февраля, во втором часу после полудня. Не опоздай.

Из церкви я вышел в приподнятом настроении. Дата наконец была назначена.

На обратном пути я свернул к торговым рядам. В одной лавке увидел кованую щеколду с широкой проушиной, как раз для двери будущей мастерской. Купил ее вместе с двумя крупными петлями. Лавочник завернул железо в старую газету и перевязал бечевкой.

Покупка вышла небольшая, но увесистая. Во внутреннем кармане лежал приказ, который скоро опять уведет меня из дома непойми куда; под мышкой — щеколда для сарая, которого еще не существовало. Жизнь опять складывалась чудно.

А возле правления меня окликнул козловский писарь.

— Андрей! Тебя в почтовой конторе ищут, извещение, вроде как, пришло.

— Какое извещение?

— Денежный пакет с Кубани. Почтмейстер без подтверждения личности выдавать не хочет. Пойдемте, Петр Петрович велел вас удостоверить.

В почтово-телеграфной конторе за перегородкой щелкал аппарат. Почтмейстер сверил мое имя с извещением и документами, затем вынес плоский пакет в плотной серой бумаге. По углам темнели четыре сургучные печати, пятая стояла посередине.

— Из Екатеринодарской конторы, — сообщил он. — С объявленной ценностью. Проверяйте печати и расписывайтесь.

Я проверил, все были целы.

Я расписался в книге и на квитанционном листке. Почтмейстер разрезал бечевку и вскрыл пакет при мне. Внутри лежали письмо, копия купчей и сверток с кредитными билетами. Мелкий остаток был серебром.

За курень в Червленой, хозяйственные постройки, сад и все сделанные при дворе улучшения выручили двести рублей. После расходов на оформление, доверенность, страховой сбор и пересылку осталось сто восемьдесят семь рублей шестьдесят копеек.

Я пересчитал деньги дважды.

Пятьдесят рублей за Ульму казались огромной суммой. Здесь было почти в четыре раза больше. На такие деньги можно поставить мастерскую и хлев, купить корову, семена, а может и еще на что нужное в хозяйстве хватит.

Радость получилась странная. Вместо кредитных билетов перед глазами встал наш кубанский двор, в котором прошло мое детство. Беленые стены, вишни у плетня, тень старой груши, батя у коновязи. Сама земля-то не продавалась, станичный надел оставался общинным. Но курень, сад и все, что семья годами поднимала своими руками, теперь уместилось в этом бумажном свертке.

Я аккуратно сложил купчую и письмо.

— Все верно? — спросил почтмейстер.

— Верно.

Деньги убрал во внутренний карман. Теперь там лежали рядом мое прошлое и мое ближайшее будущее: кубанская купчая и запечатанный служебный пакет с моим направлением во Владивосток.

К вечеру дела закончились. Эпов определил нас в гостевой дом: теплая комната, три узкие кровати, стол и маленькое окно в морозных узорах.

На кухне подали щи, саломаху с мясом и крепкий чай с колотым сахаром. После дороги и беготни по Козловской горячее пришлось к месту.