Увидев меня, Эпов улыбнулся, поднялся и пожал руку.

— Здорово вечерял, Громов. Присаживайся и лицо попроще сделай.

— Слава Богу, Петр Петрович.

— Андрей, тут слухи дошли о часах, которые тебе лично Унтербергер вручил. Да и вообще хочется узнать, как там дела во Владивостоке.

Я выдохнул и в очередной раз рассказал про плац, Унтербергера и вручение медалей. Потом разговор перешел на сам Владивосток.

— Крепостные работы сильно заметны?

— Еще как. Военных и рабочих много, город ими кишмя кишит. По улицам постоянно подводы идут: лес, камень, железо, припасы.

— Сам где был?

Я перечислил места, которые мог назвать без опаски: Светланскую, управление, лавки, пристань, несколько улиц возле Миллионки.

О складе Руднева, Ставрове, губернаторском поезде, засаде на Суйфунском изломе и коричневом портфеле, из-за которого погибло несколько человек, промолчал.

Я достал часы и Эпов одобрительно кивнул.

— Те самые, получается?

Петр Петрович протянул руку, открыл крышку, посмотрел на циферблат, послушал ход и вернул.

— Добре, далеко пойдешь, Андрей. В восемнадцать лет не каждому губернатор лично часы дарит.

Он потянулся за очередной бумагой, и мое внимание задержалось на листе возле лампы.

Сверху вниз тянулись столбцы китайских иероглифов.

Я только скользнул по ним взглядом, но отдельные строки успел разобрать. Что-то о небольшом поселении возле протоки, кажись на семь дворов. Дальше шло распоряжение старому местному начальнику передать печать и полномочия другому человеку.

Возле названия должности я задержался.

Гасянда.

Слово было незнакомым. По смыслу выходило что-то вроде старшины или главы поселения. Старого отстраняли, видать, а вместо него назначали нового. По какой причине, прочесть не успел.

Эпов накрыл китайский лист папкой.

— Значит, кроме награждения, ничего особенно интересного во Владивостоке не случилось?

Я едва не усмехнулся.

— Кроме того, что несколько торговых лавок посетил, вроде ничего.

Он закрыл журнал.

— Ладно. Тогда вроде все, что хотел. И последнее. Наши служащие и казаки вам с Александрой свадебный подарок приготовили, в складчину.

— Благодарствую.

— Благодарить будешь, когда увидишь. Третьего числа, перед отъездом из Козловской, не забудьте забрать ящик из правления.

— А что там?

— Вот третьего и узнаешь.

Петр Петрович поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Ступай спать, Громов. Завтра тебе перед батюшкой грехи отмаливать. Судя по твоей неуемной натуре, за один вечер управиться будет непросто.

— Благодарствую, Петр Петрович.

— Да не за что. Ступай с Богом!

В гостевом доме дежурный дремал в сенях, а в нашей комнате уже погасили свет. Я осторожно устроился на койке, стараясь никого не разбудить.

Из темноты донесся сонный голос крестного:

— Чего хотели?

— Ничего особенного, Степан Анисимович. Эпов сказал после венчания в правление зайти, подарок забрать.

— Ну слава Богу. А то я уж думал, тебе опять где-то «подфартило», — пробормотал он и почти сразу затих.

Утром я пришел к Агафоновым пораньше. Оксана Петровна встретила в сенях.

— Подожди здесь. Александра сейчас выйдет.

Через несколько минут появилась Саша. Оделась просто: темная парочка, синяя бекеша, волосы убраны под платок.

Возле церкви нас уже ждали Степан Анисимович и Денис Иванович Огородник.

Отец Филарет исповедовал нас по отдельности. О чем я говорил с батюшкой, между нами и осталось. Скажу одно: Эпов зря переживал, до утра мы не просидели.

После исповеди перешли в дом причта. На столе уже лежала обыскная книга. Филарет надел очки, раскрыл ее на приготовленной странице и еще раз проверил бумаги.

— Андрей Васильевич Громов. Православный. Холост. Александра Семеновна…

Батюшка поднял взгляд.

— Препятствий к браку не имеете?

— Не имею.

Саша ответила следом:

— Не имею, батюшка.

— Родства между вами нет?

— Нет.

— Обещаний брачных другим лицам не давали?

Я покосился на Сашу.

— Не давал.

Она едва заметно улыбнулась.

Филарет посмотрел поверх очков.

— Смешного тут мало, Андрей.

— Понял, батюшка.

Когда вопросы закончились, первым к столу сел Степан Анисимович. Медленно вывел свое имя и расписался поручителем за меня.

Денис Иванович устроился следом. Придвинул чернильницу, взял перо и спокойно поставил подпись за Александру.

Отец Филарет присыпал свежие подписи песком, еще раз все проверил и закрыл книгу.

— Теперь церковных препятствий нет. Второго числа, на Сретение, оба будете на службе. Третьего, после обедни, венчаю. Не опаздывать.

— Не опоздаем, батюшка, — сказал я.

— Это я больше твоим дружкам говорю. Наслышан о вашей ватаге.

На улице Степан Анисимович сразу засобирался обратно.

— Нам с Денисом Ивановичем пора. До Лончаково еще ехать, а там дел невпроворот.

— Может, хоть пообедаете?

— В дороге перекусим.

Они уехали еще до полудня, а мы с Сашей остались в Козловской.

Оксана Петровна потащила ее по лавкам. Я сначала пошел с ними, но быстро понял, во что вляпался.

Ботиночки выбирали долго. Саша примерила одну пару, вторую, третью. У первой оказался жесткий задник, у второй слишком высокий каблук, у третьей Оксана Петровна обнаружила неровный шов, которого я бы и в жизни не заметил.

— Эти берите, — сказал я, указывая на четвертые.

Обе женщины посмотрели на меня.

— Андрей, — спокойно произнесла Саша, — иди лучше себе что-нибудь купи.

Намек был достаточно прозрачным.

В соседней лавке я нашел небольшую керосиновую лампу для нашего куреня. Старая имелась, но одной на две комнаты явно не хватало.

Потом попалось зеркало в простой деревянной раме. Такого дома тоже не было.

За этими заботами и прошел первый день февраля.

На Сретение церковь заполнилась с самого утра. Саша пришла вместе с Агафоновыми.

После службы отец Филарет задержал нас на несколько минут.

— Завтра после обедни. Кольца с утра дружке передайте, не забудьте.

Возле дома Агафоновых Сашу перехватили женщины.

— Андрей, ты чего встал?

— Сашу проводить пришел.

— Проводил.

— Я только…

— До завтра.

Саша выглянула из-за плеча Оксаны Петровны.

— Иди уже. Завтра насмотришься.

Дверь перед моим носом захлопнулась.

Я вернулся в гостевой дом и неожиданно обнаружил, что делать мне совершенно нечего. Беркут был накормлен и вычищен. Чекмень висел возле печки, белая рубаха лежала на кровати. Наградная шашка была начищена, медали на месте.

Часы шли исправно.

Я сел за стол, достал коробочку с кольцами, посмотрел на них, улыбнулся и убрал обратно в ранец.

В дверь постучали. На пороге стоял молодой казак.

— Андрей Громов?

— Здорово был, братец.

— Тебе весточка из Лончаково.

Он передал сложенный листок.

Степан Анисимович сообщал, что все готово. Основной поезд выйдет после полуночи и перед рассветом будет в Козловской.

Тревожило теперь только одно: дядьки до сих пор не было. Успеет ли вообще?

Я лег рано, а проснулся среди ночи от звона бубенцов во дворе. Сперва решил, что лончаковские прибыли раньше обещанного, и подошел к окну.

К крыльцу подкатывал крытый возок.

Возница спрыгнул первым. Следом выбрался человек в темном дорожном полушубке. Я натянул сапоги, накинул полушубок поверх исподнего и выскочил во двор как был.

— Дядька!

Аркадий Игнатьевич отряхнул снег с плеч.

— Ну, кажись, поспел.

— Уже думал, не приедете.

— Обещал же.

Мы обнялись.

— Ты, жених, давай не застудись тут. Берем вещи и в дом.

Поклажи у него оказалось немного: дорожная сума да небольшой чемодан.

Уже в комнате дядя раскрыл его и достал плоский предмет, завернутый в ткань.

Под ней оказалась икона Покрова Пресвятой Богородицы.