Поезд прошел опасный участок и добрался до следующего поворота. За ним почти у самого тракта стояло подворье. Аркадий Игнатьевич высунулся из возка и поднял руку.

Сани остановились. Возничие спрыгнули на снег и полезли под передние полозья, изображая поломку. Сыч подошел к дядьке.

— Чисто вроде бы.

— Проверим от греха.

Разделились на две группы. Мы с Семеном пошли справа, Сыч с Монахом обошли строения с другой стороны. Забор давно требовал ремонта. В одном месте несколько досок сгнили и отошли от перекладины. Отогнуть их и пролезть труда не составило.

Во дворе никого. Зашли в пустую конюшню. Тут тоже никаких признаков жизни: два недоуздка на жерди, пустые ясли, у стены задубевшая сбруя. Я приложил ладонь к трубе железной печки.

Холодная.

Семен заглянул внутрь.

— Угу. Давненько не топили.

Следы саней во дворе были, но старые, уже заметенные. Свежих отпечатков копыт я тоже не увидел. На всякий случай проверили сарай и маленькую кладовую. Внутри стояла бочка, валялись несколько оборванных постромок и груда сломанной деревянной тары.

Из-за дальней стены появился Сыч.

— Никого. И следов приметных нет.

Вот и весь заслон.

Мы вернулись к дороге. Аркадий Игнатьевич выслушал наши доклады, посмотрел на пустой двор и приказал двигаться дальше.

За следующие несколько верст проверили еще два места, где поезд можно было сравнительно легко остановить.

То же самое. Ни людей, ни каких-либо приготовлений.

Ближе к рассвету стало ясно: сегодня нас никто не ждет. Легче от этого не стало.

Руднев, конечно, мог соврать. Только слишком многое в его словах и записях совпадало с данными о дороге, станциях и времени выезда. Гораздо вероятнее было другое: операцию успели отменить. Сделал это Савин или кто-то еще, мы пока не знали.

На обратном пути Аркадий Игнатьевич поменял местами передовых и замыкающих, велел погасить фонари. Возвращались быстро, уже нигде не задерживаясь.

Немного не доезжая до городской окраины, увидели верхового, который несся нам навстречу.

— Аркадий Игнатьевич! Аркадий Игнатьевич! — донесся знакомый голос.

Дядька поднял руку, поезд остановился. В вестовом я узнал Костю из группы Шлыкова.

Тот осадил коня рядом с нами.

— Руднева убили.

— Когда? — Аркадий Игнатьевич высунулся из возка.

— Примерно час назад. По дороге в крепостной лазарет.

— А конвой?

— Все целы. Всего один выстрел был.

Дядька замолчал на несколько секунд.

— Поезд возвращаете в резиденцию. Остальные со мной.

По его знаку один из передовых спешился и перебрался в возок, уступив Аркадию Игнатьевичу коня. Дядька взлетел в седло, и мы наметом помчались в город.

Добрались быстро. Сани Руднева стояли на узком повороте между двумя складскими зданиями. Вокруг уже собрались военные и городовые.

Старший конвоя доложил: перед самым поворотом лошади сбавили ход. В этот момент и прозвучал выстрел.

— Откуда?

Военный указал на небольшое слуховое окно под крышей склада.

— Оттуда. Мы сразу полезли внутрь, но стрелок ушел через соседний чердак. Там крыши соединяются.

— Видели, кто это был?

— Нет, какое там!

Мы поднялись наверх. Слуховое окно выходило точно на поворот. Несколько досок возле него заранее освободили от гвоздей, чтобы быстро отодвинуть. В пыли отчетливо отпечаталось колено.

Стрелок оказался здесь не случайно. Позицию подготовил заранее, отход тоже продумал. Следы тянулись к соседнему чердаку. Оттуда можно было выйти на крышу пристройки, спуститься во внутренний двор, а дальше идти куда угодно.

Пока конвойные ломились по лестнице, стрелок уже спокойно уходил.

— Куда попал? — спросил Аркадий Игнатьевич у фельдшера.

— В шею. Почти сразу Богу душу отдал.

На внутренней стороне деревянного борта темнела свежая выбоина. Пуля прошла через Руднева и на излете впилась в доску.

Когда ее выковыряли, Аркадий Игнатьевич положил её на ладонь и поднес к свету.

Несмотря на повреждения, она показалась знакомой и дяде, и мне. Небольшой калибр, круглоголовая, в светлой металлической оболочке.

Такие я совсем недавно вертел в руках в оружейной лавке.

— Похожа на триста третью, — сказал я.

Дядя посмотрел внимательнее.

— К «Ли-Метфорду»?

— Вроде того.

Семен выругался и поднял голову к слуховому окну.

— Савин?

— Сомневаюсь. Он ранен. Я вчера бебутом его крепко полоснул. По крышам ему ещё долго не бегать.

Аркадий Игнатьевич завернул пулю в платок.

Я снова посмотрел на слуховое окно. Появилась мысль, прежде вертевшаяся где-то рядом.

— Дядя, а зачем им вообще понадобился тот заслон?

— В каком смысле?

— Если у них есть такой стрелок, Унтербергера можно попытаться убить прямо в городе. Зачем возиться с поддельным постом, останавливать целый поезд и устраивать всю эту комедию?

Аркадий Игнатьевич задумался.

— Руднева им достаточно было просто убить.

Матвей Савельевич кивнул.

— А губернатора мало просто застрелить.

— Портфель с документами?

— Именно, — сказал дядька. — В городе после первого выстрела бумаги сразу уйдут к военным, гарнизон поднимут. А на дороге, если все пойдет по их плану, портфель можно забрать или уничтожить.

Выходило, что важнее самого убийства Унтербергера для них были бумаги.

К утру стали собирать результаты остальных проверок. Четверых людей, взятых на складе, допрашивали порознь. Один охранял ворота, другой занимался лошадьми, еще двоих Руднев нанял для погрузки и на случай какой заварухи. Всем рассказал одно: у него старые счеты с Громовым и Бирюковым, нужно помочь разобраться за хорошую плату.

Про Унтербергера никто из них не слышал. Ставрова никто в глаза не видал. О северном заслоне тоже не знали.

Шлыков тем временем проверил старый фуражный двор. Его действительно сняли на короткий срок через посредника. Тот видел нанимателя один раз: мужчина среднего роста, бородатый, в темном полушубке. Под такое описание во Владивостоке подходила почитай половина мужского населения.

След Савина потеряли окончательно.

Проверка ветеринарного бланка ничего против Ставрова не дала. Бумага настоящая, печать тоже, только прошла через другое ведомство.

В квартире Петра Валериановича ничего подозрительного не нашли. Кабинет после снятия печатей осмотрели еще раз. Там лежали только служебные бумаги, которым там и полагалось быть.

Аркадий Игнатьевич выслушал доклады, забрал папку и снова уехал к губернатору. Мы с Семеном отправились к дому Матвея Савельевича. Вымотались так, что стоило сесть у натопленной печи, как глаза сами начали закрываться.

Но поспать толком нам не дали.

Примерно через два часа вернулся Аркадий Игнатьевич. Снял шинель, прошел в комнату и положил на стол папку.

По его лицу я сразу понял: хороших новостей нет.

— Ставрова освободили.

— Вот так, за здорово живешь? — Рыжий аж подскочил.

— Не вот так, конечно. Его объяснения проверили, и пока все сходится.

Дядька сел и рассказал, что выяснилось после нашего отъезда.

С Рудневым Ставров действительно был знаком и отрицать этого не пытался. Несколько лет назад Савва Ильич претендовал на казенный подряд, связанный с перевозками и поставкой фуража. Ставров нашел расхождения в счетах, задержал часть оплаты и отправил бумаги на дополнительную проверку.

Так что у Руднева имелась вполне понятная причина назвать именно его фамилию.

— По словам Ставрова, — продолжил дядя, — Савва мог прикрыться громким именем и заодно подставить человека, который когда-то лишил его большого навара.

Еще хуже вышло с маршрутами. Все запросы Ставрова о станциях, исправных лошадях, закрытых дорогах и объездах проходили по служебным журналам. Никаких тайных записок ему для этого не требовалось. По должности он и вправду должен был быть в курсе.

— А четыре часа? — спросил я.

— Время он тоже провел официально. Вечером пришло сообщение о большом казенном транспорте, который должен выйти по северному тракту после шести. На первом участке дорога узкая. Ставров предложил провести губернаторский поезд раньше, чтобы не встретились и не задержались. Дежурный адъютант предложение утвердил, после чего новое время передали в конюшню, на заставу и по станциям.