После нас должны были заслушать какого-то станционного служащего. Лебедев раскрыл следующую бумагу, и стало понятно, что мы здесь больше не нужны.

Я поднялся.

— Разрешите идти?

— Идите, — кивнул врач.

Мы с Семеном вышли в коридор. Дядя задержался на полминуты, что-то сказал ветеринару и вышел к нам.

Возле лестницы нас ждал Матвей Савельевич. Дядька прошел мимо меня, даже не взглянув.

— Матвей, — бросил он негромко, — того, в сером сюртуке, сегодня без присмотра не оставляйте.

Тот лишь кивнул. Объяснений ему не потребовалось.

Мы двинулись вниз.

Я дождался, пока Семен с Матвеем Савельевичем окажутся на несколько ступеней впереди, и придержал дядю за рукав.

— Вы вспомнили?

Аркадий Игнатьевич покосился на меня.

— Ланскую? Еще когда он про повторную передачу заговорил.

— И перчатка, — тихо сказал я. — Вера рассказывала, что у незнакомца не хватало кончика левого мизинца. Ставров левую перчатку так и не снял.

— Потому и присмотр поставил. Но слова Ланской к делу не пришьешь. Далеко она, да и светить ее пока не следует. К тому же, если Ставров действительно тот, о ком мы думаем, спугнем сейчас и потеряем отличную зацепку.

Дядя задерживать меня не стал.

— Дальше с Матвеем, все по прежнему порядку, — сказал он и хлопнул меня по плечу.

На улице было морозно. Семен и Рогов ждали меня возле саней. Мы забрались на свои места, и Матвей Савельевич взял вожжи.

Тут я вспомнил о письме, которое Овсянников передал перед выездом из Лончаково. За всей последней суматохой это поручение совсем вылетело из головы.

— Матвей Савельевич, у меня еще одно поручение имеется. От нашего атамана.

Он обернулся.

— Какое?

Я вытащил из внутреннего кармана сложенный листок с адресом.

— Глеб Маркелович передал письмо, велел во Владивостоке занести вот сюда и вручить лично. Я думал после управления это сделать. Нас от дела не шибко отвлечет?

Матвей Савельевич прочитал адрес и вернул записку.

— Нет. Даже удобно. Отсюда совсем недалеко, и улица людная.

— Тогда завезем?

— Завезем, конечно. Кому письмо-то?

— Не знаю.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Как это так?

— Овсянников дал запечатанный конверт и адрес. Сказал только вручить лично. Больше ничего.

Матвей Савельевич тронул вперед.

— Значит, сперва письмо. Потом лавки и трактир. Для хвоста так даже лучше.

До нужного места ехали недолго. За квартал Матвей Савельевич притормозил.

— Здесь выйдете. Я дальше проеду и развернусь. К самому дому подвозить не стану.

— Почему?

— Тот, кто весь день идет за вами, должен видеть почти праздную прогулку.

Мы с Семеном спрыгнули с саней.

— Долго там не засиживайтесь, — добавил он. — Передали и назад.

— Понял.

Дом оказался небольшим, но добротным. Не особняк, обычный городской дом с резными наличниками и высоким крыльцом.

Я еще раз сверился с запиской Овсянникова, проверил номер, поднялся и постучал.

Дверь открыла женщина лет тридцати с небольшим.

— Доброго здоровья, сударыня. Мне велено передать по этому адресу письмо от Глеба Маркеловича Овсянникова.

Женщина изменилась в лице.

— От Глеба?

Вот тут до меня, кажется, дошло.

— Вы родственница Глеба Маркеловича?

Она слегка улыбнулась.

— Елизавета Сергеевна Овсянникова. Его жена.

Я едва удержался, чтобы не глянуть на Семена.

— Андрей Громов, — представился я и протянул конверт. — Глеб Маркелович просил вручить вам лично.

Услышав мою фамилию, она тепло улыбнулась.

— Так вы тот самый Громов? Глеб о вас писал. Проходите, что же вы на морозе-то стоите.

Из соседней комнаты тут же выглянул мальчишка, а следом девочка помладше.

— Маменька, кто там?

— Маркел, не мешай. Казаки письмо от батюшки вашего привезли.

Пока Елизавета Сергеевна вскрывала конверт, дети принялись разглядывать награды, выглядывавшие из-под наших распахнутых полушубков.

— Дяденька, а эта медаль за что?

— Наташа! — одернула ее мать.

— Ничего, ничего, — улыбнулся я. — Эта за охрану границы.

— А первая?

— А первая за спасение жирафа в жаркой Африке, — встрял Сема.

— Что, в самой всамделишной Африке? — округлила глаза девочка.

— Наташа… — снова одернула ее Елизавета Сергеевна.

Маркел выглядел не по годам серьезным.

— Папа нам писал, что он атаман теперь.

— Есть такое, — кивнул Семен.

— Он же всей станицей командует?

— Не только. Ваш отец отвечает за станицу, казаков и их семьи.

— А вы ему подчиняетесь?

— Так и есть, — ответил я.

Мальчик немного подумал.

— Он строгий атаман?

Перед глазами почему-то возник Овсянников ночью в правлении, ожидающий возвращения разъездов.

— Строгий, — сказал я. — Но справедливый.

Елизавета Сергеевна дочитала письмо и аккуратно его сложила.

— Передадите ему ответ?

— Обязательно.

Она достала бумагу. Маркел побежал за чернилами, а Наташа за каким-то рисунком.

Семен наклонился ко мне.

— Видная у Глеба Маркеловича супруга.

— Тише ты.

— А чего? Я ничего плохого не сказал.

Через четверть часа нам вручили ответное письмо и сложенный детский рисунок. Мы попрощались и направились к Рогову, который ждал дальше по улице.

У самого угла Семен легонько прихватил меня за локоть.

— Не вертись, Андрюха.

— Что?

— Серой шапки уже нет. Гляди, у водовозной бочки, в рыжем башлыке. Нас уже другому соглядатаю передали.

Ну вот. Похоже, наука, вбитая в учебном лагере, даром не пропала.

Мы дошли до саней и тронулись дальше. Матвей Савельевич остановился возле оружейной лавки. Неподалеку с других саней спрыгнул соглядатай в рыжем башлыке и сразу нырнул в хлебную лавку чуть поодаль.

В оружейной я хотел разжиться патронами. Перед отъездом из Лончаково у меня оставалось их всего пятнадцать к «Ли-Метфорду». Почитай ничего.

Зашли вместе с Семеном и сразу ощутили запах оружейного масла. По стенам висели охотничьи ружья и винтовки, на полках лежали револьверы, гильзы, шомпола, принадлежности для чистки и коробки с боеприпасами.

Хозяин оглядел нас.

— Что изволите, господа?

— Доброго здравия. Нужны английские патроны, триста три тысячных дюйма. К винтовке Ли-Метфорда.

Лавочник приподнял бровь.

— Вот это вы удивили. Винтовка образца восемьдесят восьмого?

— Она самая.

— Обождите немного, — улыбнулся он и скрылся за перегородкой.

Вскоре вернулся с четырьмя плотными бумажными пачками.

— Есть сорок штук. На дымном порохе.

Я взял один патрон. Латунная гильза с закраиной и бутылочным скатом, круглоголовая пуля в светлой мельхиоровой оболочке. Все как надо.

— Почем будут?

— Двенадцать копеек штука.

Я присвистнул.

— Четыре рубля восемьдесят за сорок патронов?

— А вы попробуйте такие еще где-то во Владивостоке сыскать. Новейший английский военный патрон. Мне и то они случайно через третьи руки достались.

Семен заглянул через мое плечо.

— Андрюха, за двенадцать копеек патрон оно тебе надо?

— Найдешь дешевле, купим дешевле.

Я отложил пачки.

— А одиннадцатимиллиметровые французские имеются? К морскому Кропачеку.

Торговец задумался.

— Кропачек семьдесят восьмого? Тогда вам обыкновенный Гра нужен.

— Он.

С этим оказалось проще. Хозяин достал несколько пачек старого французского боеприпаса. Я вынул один патрон: здоровенная бутылочная гильза с закраиной, тяжелая свинцовая пуля.

— Сколько?

— По восемь копеек будут. Сорок отдам за три двадцать.

— Беру. А к французскому Лебелю имеются?

На этот раз хозяин покачал головой.

— С этим хуже. Восьмимиллиметровые образца восемьдесят шестого нынче почти не достать. Большая редкость, молодой человек.

— Что, прям-таки совсем нет?

— Погоди-ка.

Он опять полез в кладовую и долго там чем-то гремел. Вернулся с маленьким свертком в промасленной бумаге.