Он подходит к двери, открывает её. — Простите. Но я не возьмусь.

— Вы просто трус, — в ответ говорю я.

Мы не двигаемся. Несколько секунд. Только шум улицы, долетающий сквозь стекло, и отдалённый звон телефонов.

— Пошёл он, — тихо говорит Марина. — Вот такая вот честная и неподкупная журналистика. Боится обгадить свои трусы.

Я уже на пороге. И вдруг…

Женский голос:

— Оставьте папку на столе.

Мы оборачиваемся.

У дверей стоит женщина. Высокая, уверенная, волосы собраны в пучок, серое пальто накинуто на плечи. В руках — ноутбук. В глазах — ничего кроме интереса и решимости.

— Валерия Власова, — представляется она, проходя мимо Савельева. — Я редактор-расследователь. Если вы позволите…

— Валерия, — раздражённо бросает он. — Это не твой…

— Это — мой профиль. И это именно тот материал, который я давно ищу. Это не просто любовные разборки. Это — о власти, деньгах и женщинах, которых используют как инструмент.

Она поворачивается к нам:

— Я возьмусь. Но предупреждаю сразу: будет жестко. И если мы начнём — пути назад не будет. Вы готовы?

— Да, — говорим мы с Мариной почти в унисон.

Савельев уходит, бормоча что-то о «детских крестовых походах».

А Валерия садится за стол, открывает наш файл, подключает ноутбук и произносит:

— Ну что, дамы. Начнём вытаскивать скелеты.

И вот тут я понимаю: всё только начинается.

Мы выходим из офиса, и только за углом, когда сзади гудит улица и пахнет горячим асфальтом, я впервые выдыхаю.

Марина молчит. Но я знаю, что она думает то же, что и я.

— Мы всё-таки могли бы пойти в полицию, — произношу больше себе.

— Могли бы, — отвечает она спокойно. — Только он обернёт всё против нас. У него связи, статус, холодная голова и опыт манипулировать. Нас выставят бывшими любовницами с обидой. Женщинами, которые потеряли контроль и решили «отомстить». Ты же знаешь, как это работает.

— Ну да, много ли мы знаем подобных историй? — спрашиваю тихо.

Марина качает головой.

— Не знаю ни одной. Ты думаешь, это случайность? Полиция — это его поле. А наше — это люди. Громкость. Открытость. Статья в «Пророке» — единственный способ вытащить это наружу.

Киваю.

— Значит, всё правильно, — говорю. — Мы идём в другую сторону.

Марина улыбается уголками губ. Уставшая. Но настоящая.

— Только сначала мы выведем его на свет.

И я понимаю: мы не просто рассказали правду. Мы зажгли фитиль.

(от лица Марины)

Холод пробирает до костей. Стою у выхода из метро, укутанная в пальто, с телефоном в руке, как с последней связью с реальностью. Аня должна была быть здесь десять минут назад. Потом — пятнадцать. Теперь — уже почти сорок.

Набираю её снова. Абонент не доступен. Гудков нет.

Сердце уже не стучит — оно просто давит. Грудная клетка сжата, как будто кто-то вцепился в неё изнутри. Люди мимо проходят, смеются, бегут по делам. У них — жизнь. А у меня — тревога, липкая и тяжелая, как грязь на подошвах.

— Ответь, Аня… — шепчу, как мантру. — Только ответь.

Знаю, что-то случилось. Я это чувствую каждой клеткой. Мы связаны теперь иначе — страхом, правдой и общей целью. И если бы с ней всё было нормально, она бы уже… уже написала.

Опускаюсь на скамейку, руки трясутся. Телефон в пальцах. Ещё один вызов. Пустота.

(от лица Ани)

Свет режет глаза. Запах сырой и противный.

Голова гудит. Всё тело ноет. Руки связаны пластиковыми стяжками — грубо, по-жестокому. Кожа изрезана, кровь под ногтями. Губа — разбита, соль на языке.

Я в каком-то ангаре. Высокий потолок, железные балки, обшарпанные стены, тусклый прожектор над головой. На полу пыль и старые тряпки. В углу — металлический стол, будто из старой лаборатории. Окна — матовые, почти не пропускают свет. Где-то снаружи гудит что-то большое и громкое, а за стеной лает собака.

Шаги. Твёрдые, уверенные. Игорь.

Негодяй выходит из тени. На нём кашемировое пальто. Он не торопится. Не суетится. Он — как всегда. Чист. Холоден. Контролирующий.

— Привет, любимая, — говорит он, будто мы в квартире, на кухне, за чашкой чая.

Смотрю ему в глаза.

— Ты больной. — Возможно, — он улыбается. — Но я жив. А вот ты, Аня… сейчас в подвешенном состоянии. Это между жизнью и последствиями.

Он обходит меня по кругу. Пауки на потолке — меньше, чем паутина, которую он сплёл.

— Зачем? — спрашиваю. — Зачем это всё? Я ничего не сделала, чего бы ты не заслужил.

— Ты сделала худшее, — он опускается на корточки. — Ты перешла границу молчания. Ты полезла в схемы, в сделки, в документы. Ты решила, что можешь стать судьёй. А ты всего лишь… женщина, которую я выбрал однажды для того, чтобы она была просто мне верна.

— Ты использовал меня. И десятки других. Превратил в прикрытие. Ты не человек, Игорь. Ты гниль, прикрытая галстуком.

Он смотрит. Ровно. Без эмоций. Как на муравья.

— Я предупреждал тебя. Много раз. Сначала ласково. Потом — жёстко. Теперь — серьёзно.

Он вытаскивает телефон, показывает мне экран. Моё фото. Из редакции. Из дома. Из метро.

— Я знаю, где ты была. С кем. Кому показывала документы. У меня всё под контролем.

— Ошибаешься, — говорю я тихо. — Уже нет. Всё ушло. Всё передано. Если со мной что-то случится — каждый, кто имеет хоть каплю совести, узнает правду.

Он прищуривается. Садится на металлический ящик напротив.

— Ты думаешь, тебя спасёт статья в дешёвом интернет-издании?

— Нет, — отвечаю. — Меня спасёт то, что я больше не боюсь тебя.

— Это... — он склоняет голову, — красивая фраза. Прямо как из интервью перед смертью.

Не моргаю. Он ищет в моих глазах страх. А находит — камень.

— Убей меня, если хочешь, — произношу. — Но тогда знай: ты не избавишься от меня. Потому что после этого ты станешь вирусом. Медийным. Разносимым. Безжалостным.

Тишина. Он отводит взгляд. Встаёт. Подходит ближе. Смотрит сверху вниз.

— Надеюсь, ты хороша в шахматах, Аня. Потому что сейчас ты только что сделала ход, который превращает эту игру в открытую войну.

Он уходит. Дверь захлопывается. Щёлкает замок.

Остаюсь одна. В сыром вонючем ангаре. Связана, но не сломлена.

(от лица Марины)

Уже почти вечер. Веки тяжёлые, будто за день не раз моргала. Пальцы мёрзнут. Внутри — пустота и злость.

Я уже не знаю, куда бежать. Осталась только надежда, что она… просто исчезла по бытовой причине. Но я в это не верю.

Вибрация. Телефон.

Номер скрыт.

Сообщение. Открываю.

Фото.

Аня. Сидит на полу. Руки связаны за спиной. Губа разбита. Взгляд — в камеру. Холодный. Полный огня. Фон — серый металл. Та самая куртка на ней. Я узнаю. Это не фальшивка. Это она.

Подпись: «Успокойся, или закончишь, как и она».

Хватаюсь за перила у перехода. Холод в крови. Вкус стали на языке.

И понимаю: дело пахнет жареным.

Глава 18

(от лица Марины)

«Успокойся, или закончишь, как и она».

Эти слова — под фото. Аня. На стуле. Связанная. Избитая. Взгляд — в камеру. Непокорный. Лицо в тени. У меня перехватывает дыхание.

Мурашки прокатываются по спине, как удар током. Сердце будто в кулаке. Давит. Сдавливает. В груди — не просто тревога. Паника. Грязная. Вязкая. Она заползает в горло, в уши, под кожу.

Почти вслепую нахожу в списке контакт Валерии Власовой. Пальцы не слушаются. Всё дрожит.

— Да, Марина, здравствуйте? — её голос ровный. Спокойный. Как будто сейчас не рушится мир.

— Аня… пропала, — выдыхаю. — Мне прислали фото. Она связана. Побита. И я не знаю, где она. Я не знаю, где…

— Где вы сейчас?

— У выхода из метро. Вестибюль напротив парка.

— Ждите, выезжаю. У меня есть знакомый, он бывший опер. Он умеет находить тех, кого не должны были найти.