Санитарный казак в кои-то веки заснул не сразу, едва коснувшись головой подушки. Сперва долго ворочался на своей скрипучей койке, а потом, видимо решив, что я тоже не сплю, заговорил. Шёпотом, будто чтобы не разбудить тех, кого не было видно, но кому нас совершенно точно было слышно.

Он подробно объяснял, где именно они побывали, убив на этот «рейд» полдня. География вырисовывалась обширная: склад Центрального Универмага, базы ОРСа, спецраспределитель на Советской, ещё какой-то «закрытый» склад, куда их пустили только после того, как Мальцев предъявил какие-то особые бумаги, и даже — вот уж чего я совсем не ожидал — промтоварный магазин на Коммунальной, где «по записи» отоваривались семьи номенклатуры. Там, по словам Коли, и началось самое интересное.

— Ты вот знал, что можно торговаться, даже когда что-то бесплатно получаешь, по брони от НКВД? — возмущался он, и я буквально слышал, как он хмурит брови в темноте. — Вот и я не знал! А она как-то ухитрялась, представляешь? Чудеса какие-то в решете, высшая математика! Ей говорят: у вас карточка на два комплекта постельного белья — получите. А она в ответ: меняю эту и ещё ту, что на чулочно-носочные изделия, на во-о-он то покрывало, два одеяла и три наволочки! Вот как так можно⁈

— Бабы, — понимающе кивнул я. В темноте этого видно, конечно, не было, но Коля понял и не глядя.

— И вот такая канитель — всю дорогу! — продолжил он с тем же возмущением. — Она когда со склада выходила, и мы следом, все мешками увешанные, за ней кладовщики и завбазы только что не на коленках выползали. Провожали со слезами. Один, помню, говорит другому: «Вот же ушлая баба!». А тот ему тихо так, думал, не услышим: «Слава богу, что она не с ревизией к нам. Вот же глаз-алмаз, ватерпас… У такой четвертак лагерей не выпросишь, враз к стеночке определит. Дзержинский в юбке, а не баба!».

Я молча улыбался в темноту.

— Один только, что на ОРСе продскладами ведает, вежливо себя повёл, — продолжал Коля, и шёпот его сменился с возмущённого на задумчивый. — Интеллигентный гражданин, видно по нему. При галстуке, в очках. Сразу чаю нам, плюшек каких-то, да свежих, Вань, представляешь? Коньяку предлагал, но мы решительно отмели. Вот он сразу всё, чего она ни попросит — извольте! И в бумажку завернуть, и бантиком эдак красиво. И «заходите в любое время, милости просим!». И «супругу вашему поклон».

А вот это уже было интересно. Про то, что визиты нечистой силы — а к таковой мою невесту, судя по всему, уже причисляли многие в городе — с честью или хотя бы без потерь переживают только умные и наблюдательные, я помнил из классики, от Булгакова. Но то, что привет от одного из таких наблюдательных был адресован лично мне, настораживало. Видимо, не только товарищ Дед и Толя Франт знали о моей эпизодической роли в том, что довольно крупная сеть чёрного рынка медпрепаратов Тамбова в одночасье прекратила своё существование.

— Короче, повезло тебе с невестой, Вань. Каток, локомотив, а не женщина! — резюмировал Коля уже засыпая.

Обход на следующее утро я начал с Сергуни. После вчерашнего разговора с Козыревым мне было важно увидеть, как он. Точнее, не столько «как он», сколько «какими глазами он смотрит на то, что от него осталось».

Сержант не спал. Он лежал на спине, уставившись в потолок, но когда я вошёл, тут же повернул голову.

— Здравствуйте, товарищ военврач! — голос у него был ещё слабый, но интонация — вполне строевая, почти бодрая.

— Здорово, сержант. Как самочувствие?

— Хорошо, доктор. Очень даже хорошо! — он даже попытался приподняться на локтях, но я остановил его жестом.

И тут заметил Козырева. Капитан сидел на табурете у окна, вытянув в проход знаменитую на весь «четырёхсотый» ногу в блестящих кольцах, и смотрел на своего бойца с выражением молодого отца, наблюдающего за первыми шагами крохи-сына.

— А когда мне ноги приделают? — спросил Сергуня, и глаза его загорелись ещё ярче.

Ох ты, как здорово! Я даже на секунду замер с историей в руках. Об этом и мечтать-то было сложно, чтоб у безногого молодого парня, который только вчера перенёс реампутацию обеих конечностей, глаза горели так же, как у того его тёзки, сына сапожника, который через две палаты налево уже пробовал рисовать, держа карандаш в двух железных пальцах. Надо будет не забыть у капитана поподробнее выспросить, какими такими словами он победил постампутационную депрессию. Глядишь, и пригодится — таких пациентов, как сержант Калинин, у нас, чуяло моё сердце, будет ещё много.

— Через пару дней, как швы получше станут, — сказал я, присаживаясь на край его койки. — Сперва, как тебе, наверное, уже говорили, пробные ноги будут, вроде игрушечных. Чтоб научиться стоять и ходить заново, как в детстве. А через месячишко уже и на нормальные поставим. Побегаешь ещё, точно тебе говорю.

— Побегаю, — эхом отозвался он. Не спросил, не съязвил злобно — просто подтвердил.

— Спасибо, товарищ Николин! — он вдруг вытянулся, насколько позволяли бинты и швы, и даже голову приподнял. — Спасибо вам!

— Меня благодарить рано, — покачал я головой. — Вот когда встанешь и пойдёшь — тогда и скажешь.

Дежурный плотник, молодой парень из Ненашевской артели — кажется, племянник Кондратия Степановича, — уже ждал рядом с потёртым ящиком инструментов. Мы быстро, уже не раз и не десять раз отработанными движениями сняли мерки, наложили гипсовые повязки для получения слепков. Сергуня терпел все манипуляции молча, только иногда переводил взгляд на Козырева, и тот каждый раз чуть заметно кивал, прикрывая глаза. Как отец — маленькому сыну на приёме у врача: «Это доктор хороший, не бойся ничего и не мешай ему».

Вот скажи мне кто раньше, что при госпиталях была штатная единица дежурного плотника — нипочём не поверил бы. Ну, или с профессиональным рациональным цинизмом предположил бы, что в задачу той единицы входило исключительно изготовление гробов. А вот гляди ж ты — работают, из «четырёхсотого» в свой цех туда-сюда бегают, и у раненых в большом уважении. Потому как, во-первых, на ноги их ставят в прямом смысле слова, а во-вторых, по плотницкой части советы дают, если кто интересуется. Так, глядишь, из числа рукастых комиссованных и артель свою расширят. Война-то не завтра кончится, и не послезавтра…

Видимо, эта мысль тоже на лице как-то проявилась, потому что Тимофеев, когда я добрался со своим обходом и до него, спросил:

— Чего смурной такой, Вань? Беда какая? Ты только намекни, — он проговорил это негромко, но так, что бойцы на соседних койках разом притихли. О том, что мы с Гаврилой Ильичом выходили из окружения, знал уже весь госпиталь. Как и то, что его спасение было одним из тех самых «Николиных чудес».

— Не бери в голову, — отмахнулся я, осматривая его шов, розовый, чистый, без признаков воспаления. — Лезет, бывает, ерунда всякая.

— Бывает, — согласился он легко, но глаз опытного разведчика при этом менее внимательным не стал. — Ты бы не ерундой башку-то занимал, а путным чем.

— Например? — без особой охоты уточнил я.

— Например, у кого-то свадьба, говорят, на носу, — он прищурился, и прищур этот был хитрым и мудрым, почти как у Ленина на картинках. — Кольцо-то купил, лапоть? Или так, травинкой перевяжешь, как на Ивана Купалу раньше? Так не сезон, вроде.

— А ведь прав… Прав ты, Гаврила Ильич, — я поднял брови.

Вот же чёрт. Война-то, конечно, войной, но что же это такое получается? Жена молодая спецраспределители на уши ставит при поддержке ответственных товарищей с улицы Энгельса, а я, выходит, на всё готовое въеду, как бедный родственник? Нет уж, так дело не пойдёт!

— Прав, конечно, — довольно кивнул старшина. — Мне, чай, и годов поболе. Кто ж тебе ещё, помимо меня, правду-то скажет, не побоясь от работы отвлечь? — он усмехнулся в усы. — А за товарища Смирнову я переживаю, как за родную.

— Николину, — на автомате поправил я.

— Ой ли? — улыбка Тимофеева стала ещё хитрее. Поймал, старый лис. То есть, медведь.