— Всё, теперь наблюдать. Если через трое суток не начнётся воспаление — будет ходить. Через неделю примерим «молочные» ноги, через месяц — постоянные.

— Через месяц? — недоверчиво переспросила Катя. — Иван Николаевич, вы шутите? Тут же обе ноги…

— Не шучу, Кать, — устало посмотрел я на неё. — Мне невеста не разрешает. Говорит — вот не моё это. Через месяц. Может, чуть позже, если заживать будет плохо. Но не позже, чем через два.

Я говорил это, а сам вспоминал о подвиге легендарного Алексея Маресьева. Вернее, пока ещё не легендарного — сейчас он, наверное, ещё летает. А уже будущей весной проползёт восемнадцать суток с раздробленными ступнями к своим. И если бы не Николай Наумович Теребинский, великолепный хирург, который едва ли не мимоходом спас ему жизнь, Маресьев всё равно приполз бы прямиком в морг с гангреной. Потому что воля к жизни — великая вещь, конечно, но при заражении крови она не помогает. Теребинский сохранил ему жизнь. Железная воля к жизни поставила Маресьева на ноги — кривые, тяжёлые и неудобные протезы. Но даже на них он сбил, кажется, вдвое больше фашистских самолётов, чем на своих собственных. Феноменальная сила духа, которой я искренне восхищался. Но то — авиация, а тут — армейская разведка. По тылам врага на липовых ногах на резиновом ходу, пожалуй, не поскачешь. Надо будет не забыть прислать сюда Митяя, Дмитрия Михайловича Козырева — пусть личным примером поднимает боевой дух своего бойца. Он это умел, как никто другой.

Операция прошла штатно. Как шутил один из моих учителей, старый хирург с вечным «ленинским» прищуром: «Резать — это вам не рожать и не заново отращивать, тут сложного ничего нет». Он, конечно, лукавил, старый хрен. Сложного было — выше крыши, но мы, студенты, тогда прекрасно понимали, что́ он имел в виду. В хирургии, в отличие от акушерства, результат виден практически сразу. Ты сделал — и либо получилось, либо нет. А с рождением человека всё иначе: там результат растянут на годы, никогда не знаешь, что из этого выйдет и выйдет ли вообще. Так и с Сергуней — я сделал всё, что мог, но выйдет ли из этого нормальная походка и возвращение к нормальной жизни, зависело теперь не только от меня. От ухода, который обеспечат сёстры, от того, как его организм справится с инфекцией, от Зининых бульонов, о которых слухов ходило чуть ли не больше, чем о «Николинских чудесах». А ещё от золотых рук плотников и слесарей. И, конечно, от него самого, от того самого боевого духа, который сейчас, под эфирным наркозом, спал внутри этого тела, ставшего немного короче внешне. Но только внешне.

Козырев обнаружился сам собой, будто по заказу. Я едва вошёл в столовую, как сразу увидел капитана-партизана. Он сидел за столом, выставив в проход ногу в блестящих кольцах, с торчащими из мяса спицами, так, будто продавал её на рынке.

— Дмитрий Михалыч! — раздался звонкий голос Костаковой от раздачи. Тощая Света, которая сегодня, видимо, дежурила по кухне, накинулась на него худым коршуном. — Вы чего режим опять нарушаете⁈ Вам же велено после операции ногу не нагружать! А вы чего⁈

Козырев только повернул голову и улыбнулся ей — той самой своей улыбкой, от которой, как я слышал от Коли, у многих медсестёр слабели колени.

— Светочка, милая, ну какой режим? Я ж не танцую, не бегаю. Я сидя сижу. Сидеть — это не нагружать, это отдыхать. Правильно же я говорю, Иван Николаич? — он заметил меня и радостно замахал рукой.

— Погоди, Свет, — прервал я тощую, которая уже открыла рот, чтобы возразить. — Товарищ Козырев, есть разговор.

Капитан мгновенно напрягся. Шутливое выражение слетело с его лица, как ветром сдуло. Он даже ногу умудрился как-то прибрать под стол.

— Слушаю, доктор, — сказал он уже совсем другим тоном.

— Сергуню помнишь? — спросил я, присаживаясь напротив. — Что под Малыми Вербками фашистских пушкарей перещёлкал, которые нам жадничали пушку подарить?

Козырев прищурился.

— Помню, конечно. Сержант Калинин, снайпер от бога. Глаз как у орла. Что с ним?

— Обезножел Сергуня нынче. Совсем. Сегодня привезли.

Капитан ничего не сказал. Только сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей. Он знал, что такое лишиться возможности ходить, по себе знал, каково это — смотреть в потолок и думать, что ты теперь обуза, инвалид, обрубок с хилыми безрадостными перспективами стать писарем или счетоводом.

— Ты, Митяй, как узнаешь, что он из наркоза вышел, сходи к нему. Поговори по-командирски, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — На ноги мы его тут поставим, это точно говорю. Не так быстро, как тебя, но поставим. Главное, чтоб он до того времени не раздумал ходить. Бывает такое, — нехотя признал я.

— Бывает, — эхом отозвался Козырев. И вдруг, помолчав, спросил: — А Гавре на каталке уже можно?..

Я даже удивился такой резкой смене темы, но тут же понял. Разведчик уже готовил план операции, уже прикидывал, как будет возвращать бойца к жизни. И старшина Тимофеев, который сам ещё не так давно лежал с развороченным животом и без надежды, был нужен ему для этого плана.

— Можно, чего ж нельзя-то? Как на медведе всё заживает у Гаврилы Ильича, на всех бы так.

— Добро, — Козырев кивнул. — Вот вместе и встретим Серёжку. Сделаю, доктор, поговорю. И узбека того с собой прихвачу, чтоб, значит, товар лицом показать. Ну, то есть ногой.

Он улыбнулся. Хищно, широко, и тот шрам на веке странным образом не портил, а наоборот как-то подчёркивал, делал эту улыбку ещё более выразительной. Такие люди не врали и никогда ничего не боялись. И уж точно делали то, что обещали. У меня перед глазами мелькнула картинка: Козырев на своих блестящих кольцах, Тимофеев на каталке, и Бахтияр, который уже вовсю ходил на новой «ноге», входят-заезжают в палату к Сергуне. И парень видит, что он не один. Что вот такие же, как он, безногие, ходят, живут, служат. Да, это, пожалуй, будет лучше иного лекарства.

После обеда меня вызвал Покровский. Не криком через весь коридор, как бывало иногда, а через Марусю, которая заглянула в ординаторскую и тихо сказала: «Иван Николаевич, вас Николай Сергеевич просит зайти. Как сможете». Это «как сможете» меня и насторожило.

— Присаживайся, Иван, — он указал мне на стул и вдруг замолчал, уставившись в окно. Тишина начинала напрягать, и я уже начал было прикидывать, чего ещё могло приключиться? Звонок из «девяносто второго» с разносом? Или очередная-внеочередная проверка?

— Ты это… — проговорил он. — Тут такое дело…

Кажется, я начинал понимать. Военврача второго ранга, хирурга старой школы, вряд ли можно было бы так озадачить проверками или смутить разносами.

— Ты вчера… ну, про квартиры… про то, что если надумаю… — он мялся, как первокурсница на лекции по анатомии, и я вдруг увидел в нём не начальника госпиталя, который рычал окопным матом на снабженцев в телефонную трубку, а обычного мужика, который стесняется просить для себя. — Если случайно в разговоре как-то удастся упомянуть, что я тоже не отказался бы от квартиры… То я был бы премного благодарен.

— Сделаю, Николай Сергеич, конечно, — прервал его я. — Не знаю, как быстро, но сделаю железно. Думаю, что уже завтра может получиться.

— А ещё я с Анатолием Фёдоровичем переговорил, — продолжил Покровский.

— И как?

— Передумал он. Вот прям в одночасье. Сказал: «Куда ж я поеду? Тут дом родной. А доктор этот ваш, у которого носилки по воздуху летают, как у Кио или Касфикиса, странный больно. Но просто так болтать не станет». — главврач усмехнулся. — Он тебя, кажется, колдуном каким-то считает. Как и половина города.

Я улыбнулся, но улыбка вышла не особо весёлой. И не из-за опасения, что кто-то там меня кем-то считает, а потому, что в моей голове полыхнула мысль: «Успел. Хоть кого-то успел». Сталинград, до начала великой битвы ещё есть время, но люди уже мечутся по стране, не зная, где им будет безопасно. И если я смог удержать здесь хотя бы одну семью, значит, спас ещё кого-то, не лежавшего передо мной на столе. И все страшилки Брэдбери из того рассказа не имели ни малейшего значения. И то, выживут ли внучата деда Толи, встанет ли на ноги Сергуня, я могу никогда не узнать. Но здесь и сейчас я делал то, что был должен, и делал это правильно, так, как сам считал нужным.