Всё страньше и страньше. Изначально мы предполагали, что магия теней — это магия Стерхова. Ну да, княжич, целитель, и поэтому грешили на попаданца в его теле. Но что, если всё может быть немного не так? И откуда в детской была бутылочка с тенью? Вряд ли это подарок Стерхова кому-нибудь из детей Юрьиных на день рождения.

Живые тени хоть явление редкое, но не уникальное. Они — часть того плана, который находится за пределами нашего мира и отделён от него тонкой завесой, впрочем как и другие миры. Завеса действительно не самая плотная, и преграда из неё так себе, поэтому тени, как и многое другое, тоже просачивались в наш мир раньше, и их даже пытались изучать. Тени хоть и не обладают собственным разумом или волей, всё же наделены чем-то, что сложно описать. По крайней мере, наш мир они очень не любят. Для них здесь слишком светло. Да, они могут здесь использоваться, и очень даже хорошо, как показывает практика. Сами по себе они в этом мире остаются редко. Предположим, это тени Стерхова. Это он их призвал. Но княжича забрали давно, только мы здесь уже два дня. Тени уже должны начать рассеиваться. В месте магических инцидентов завеса миров больше напоминает решето, и просочиться на свой план — не такая уж и большая проблема. Но тени всё ещё здесь, а значит, есть что-то, что их удерживает.

Я вздохнула, голова болела — никогда не любила ребусы. Так что разбираться с этим будет кто-нибудь другой, моя задача — просто прибрать дом. Вместе со всеми сопутствующими вещами. Ну, не сильна я в артефакторике, призывах и прочей магической лабуде, не сильна.

После того что произошло в детской, я ожидала достаточно много последствий магического инцидента в других комнатах, но нет — как ни странно, уборка третьего этажа пошла быстрее даже, чем четвёртого с библиотекой. Была разная мелочёвка: пару клякс, пару проклятий, нашли ещё игрушек, разбредшихся по этажу, оттёрли зеркало, которое отражало нашу мучительную смерть при помощи всяких пыточных инструментов, засосали в пылесос несколько эктоплазменных явлений, которые даже в классификацию не попадали, — и всё. Кажется, основным источником загрязнения всё-таки была детская. Так что с наведением порядка мы управились быстро. В конце концов, основная проблема была именно в куклах.

Судя по всему, основная гадость ждёт нас на втором и первом этажах, а третий этаж казался практически не затронутым влиянием магического инцидента. Бывает, хотя мощность выброса при первичном осмотре предполагалась куда выше, судя по количеству погибших.

Пошли на второй. Честно говоря, на втором этаже я ожидала последствий кровавой расправы. Наверняка кто-то успел выбежать из зала, не обливаясь кровью, подняться подальше, попытаться спрятаться. Но нет, ничего. Большие кабинеты, ещё одна гостиная, несколько гостевых спален.

Я бы подумала, что здесь уже убрался Велесов, если бы находила хоть какие-то следы активной уборки. Всё происходящее мне очень и очень не нравилось.

— Евдокия Ильинична, — раздался голос Свята.

Я зашла в кабинет, в котором он убирался, вздрогнула. Там, где сейчас был снят ковёр, была начерчена печать.

— Ого! — восхитилась Алиса, пришедшая на звук. — Это ещё что?

— Без понятия, — развела я руками. — Настолько сложные печати, к тому же настолько старые, нам в академии не преподавали.

А это была очень странная печать. Не просто нарисовано, а даже вырезано. Доски тёмные, а вырезано светло. Я перевела взгляд на Иеремию — среди нас он, наверное, лучше всего разбирается в подобном. Инквизитор, несколько оклемавшийся ближе к десяти часам, всё ещё был бледен, пошатывался и, кажется, похудел килограммов на десять — по крайней мере, ряса болталась на нём сильнее, чем обычно. Он посмотрел на меня глазами некормленного корги и, придерживаясь за стеночку, подошёл ближе.

— Судя по всему, это печать призыва, только очень старая, — прохрипел он. Не знала бы, что он полночи экзорцизм читал, решила бы, что с перепою.

— Мы это и так знали, — буркнула я. — Какие там ещё детали?

— Очень старая, — тяжело вздохнул он, понимая, что мы просто так не отстанем.

Я тяжело вздохнула, показывая, что мы догадались.

— Примерно с середины пятнадцатого века.

Я закашлялась.

— Этот дом построили в середине семнадцатого, — напомнила я.

— Судя по всему, эту печать перенесли откуда-то ещё, — развёл он руками.

— Ого, это ж насколько надо было заморочиться!

— Сильно, очень сильно. Думаю, — я посмотрела на Свята, который с интересом ковырял старые доски, — что это можно сравнить с алтарным камнем некоторых родов. Ну, тех, которые ведут свою родословную от времен ещё до крещения.

— Ой, — Свят подвис, а потом выдал: — У нас таких четыре.

— Ага, — сказала я, — в том числе и императорский. Считалось до этого, что крупных старых печатей просто нет. По крайней мере, в нашей стране.

— Причём я бы сказал, что, похоже, печать односторонняя, — продолжил радовать нас Иеремий, которому после пирожка, скормленного сердобольной Алисой, стало полегче. — То есть рассчитан на то, чтобы призвать и оставить. А современные подобные печати работают и в ту, и в другую сторону: призвать и отослать.

— Нет таких идиотов, которые хотели бы оставить у себя существ другого плана, — усмехнулся Свят.

— Да ну, — усмехнулась я и ткнула в печать. — Вот что-то мне подсказывает, у нас был целый род подобных идиотов.

Мы некоторое время помолчали, обдумывая происходящее, а потом Алиса спросила:

— Интересно, об этой штуке все Юрьины знали, или только избранные?

— Думаю, если бы об этом знали все Юрьины, кто-нибудь бы да проболтался, — отмахнулся Свят. — Не все люди умеют держать язык за зубами. Особенно когда это касается их власти и силы. Пусть даже не личной, а родовой.

— Ну, вряд ли они такие идиоты, чтобы разглашать семейные секреты, — покачала головой Алиса; она вообще иногда думала о людях лучше, чем они того заслуживали.

— Они держат у себя печать пятнадцатого века, которая работает только на призыв, — напомнила я.

— Аргумент, — согласилась Алиса и присела на корточки рядом со Святом, осторожно касаясь печати.

— Получалось, что Юрьины почти шесть или семь столетий призывали тварей с другой стороны. Зачем?

— Как зачем? — усмехнулся Иеремий. — Для повышения собственной мощи, для чего ещё нужны твари?

— Юрьины не контракторы, — развела я руками. — Контракторов мало, и они все наперечёт. Если в губернии есть такое счастье, то детей чуть ли не с садика учат, как выглядит дядя или тётя контрактор, чтобы при встрече перейти на другую сторону и, не дай бог, не сказать чего лишнего.

— Да, — не стал спорить инквизитор с замашками экзорциста, — только совершенно не обязательно быть контрактором, чтобы получать силу с другой стороны. Её можно высасывать, запечатывать и даже вливать в кровь.

— Это ж незаконно, — не выдержала я, понимая глупость данной фразы.

— Последние лет триста — да. После того как один из родов, не будем упоминать его имя, организовал в центре империи чёртову падь, где до сих пор в центре никто не живёт, а на окраину мы отправляем ссыльных каторжан, — усмехнулся Свят.

А я тяжело вздохнула:

— Я бы сказала, что надо связаться с инквизицией, но у нас уже есть инквизитор под боком. Что-то мне подсказывает, чего-то подобного ты ожидал.

Иеремий даже попробовал изобразить некоторое раскаяние, с учётом того, что ему и так до этого было плохо, его сейчас, болезненного, хотелось прижать к груди и погладить по головке, ну или просто оставить в покое. Но не дождётся.

— Не совсем. Хотя Юрьины были на карандаше инквизиции уже лет сто — сто пятьдесят. После того как вырезали ещё один род — Шибатовых. А там вообще никого не осталось, под ноль. Отговорились кровной местью за зверски убитую дочь, там всё было аккуратно, чисто, придраться не к чему. Службы клинеров тогда не было, и что там произошло в доме Шабатовых, неизвестно до сих пор. После повторения уже со Стерховым за ними стали наблюдать внимательней.