– Аматус! – прокричала я. – Ты должен мне помочь! Мои родители пропали… Да что же с тобой?! Где ты?

Всего несколько дней назад на его лице сияла широкая улыбка, а сейчас он сидел на корточках с искажённым болью лицом.

– Только не спрашивай! – простонал он. – Небольшая стычка, о которой вообще не стоит упоминать! Лучше объясни, почему тебя так долго не было. Вся надежда была только на тебя, а ты…

Он с трудом покачал головой – послышался тихий хруст.

– Прости, раньше не получилось, – смущённо ответила я. – И к тому же я совсем не понимаю, чего ты ждёшь от меня. Произошло нечто ужасное. Мои родители пропали… – Я едва сдерживала слёзы. – Ты думаешь, их похитил тот жуткий бродяга?

– Какой ещё жуткий бродяга? – Аматус с изумлением посмотрел на меня. – Здесь уже много лет не было никаких бродяг…

– Ну, тот старик в серых лохмотьях. Он такой страшный, и голос у него гнусавый.

– Как ты сказала, гнусавый?

Я поспешно закивала. Может, было бы разумнее отправиться на поиски родителей самой, на свой страх и риск. Во всяком случае, Аматус мне не поможет. Он рассмеялся, хотя было видно, что ему и смеяться-то больно.

– Дональдус действительно гнусавит, и в этом, не могу не признать, есть и моя заслуга, – наконец произнёс Аматус. – Как я уже говорил, у нас случилась небольшая стычка. Но Дональдус никакой не бродяга. Он… – тут Аматус понизил голос, – он один из нас, гаргулий. Он злой. Очень-очень злой. Ты должна знать о том, что раньше, много веков назад, на крыше нашего замка сидели только мирные, добрые гаргульи. И хотя мы знали, что обладаем сверхъестественной силой, мы никогда ей не злоупотребляли. С улыбками на лицах мы изо дня в день делали свою работу, и всё здесь, – и в парке, и в замке, – было мирным и прекрасным. А на колодце стояла статуя из сияющего белого мрамора. Она была изваяна по заказу герцога одним итальянским скульптором, и никто и никогда не мог создать чего-то более прекрасного. Старый герцог любил искусство, а мы за это любили его. Но он и его сыновья обернулись злыми чудовищами… Когда начался великий голод, одна деревенская старуха прокляла их и их безбожных друзей, превратив в страшные каменные изваяния. Прошло совсем немного времени, и они заразили своей скверной всех гаргулий, бывших до того дружелюбными. Тогда они вместе стали строить планы отомстить всему человечеству. А меня изгнали, чтобы я не мешал им делать их мерзкие дела. – Тут Аматус тихо застонал.

– Буквально в последнюю минуту их планы сорвались, но теперь появляются всё новые и новые знамения о том, что к ним возвращается их магическая сила. Я слышал предсказание, и боюсь, скоро оно свершится.

– Что? – переспросила я. – Аматус! Что за предсказание? Что должно свершиться?

– Ты должна её найти. Поторопись, иначе будет слишком поздно.

– Ты, наверное, шутишь. Конечно, я сделаю всё, чтобы найти маму, и папу тоже.

– Нет же, я говорю не о твоих родителях, а об Амелии. Если хочешь вернуть своих родителей, то сначала тебе нужно отыскать Амелию.

Тут он замолчал.

– Какую такую Амелию? – воскликнула я. – И какое отношение она имеет к моим родителям?

Но лицо Аматуса исказила болезненная гримаса. Он приложил левую руку ко лбу и застыл. Я отступила на шаг.

– Идём! – сказала я Мирабель. Она сидела неподвижно на краю колодца, уставившись в пустоту. В сумерках её тоже легко можно было принять за каменное изваяние.

– Ну же, идём, – повторила я, но Мирабель не сдвинулась с места. И только сейчас я заметила, что она дёргает ушами. Вдруг она выгнула спину, наморщила мордочку и тихо фыркнула. Я отпрянула в страхе. До меня наконец дошло: Мирабель фырчала не на меня, а на кого-то, кого я не видела. На того, кто наблюдал за нами. На того, кто нас подслушивал. Мирабель прижалась ко мне, и я увидела страх в её глазах.

– Всё будет хорошо, – прошептала я не столько ей, сколько себе. Ведь чтобы найти маму с папой, мне предстояло вернуться в замок и облазить его сверху донизу. Если потребуется, не раз и не два.

Поздно вечером, уже в сумерках, я вернулась с Мирабель на руках к нашей машине. Папа в который раз забыл запереть дверцу, но сейчас это обернулось моей единственной удачей за весь день. Поиски родителей оказались безуспешны: мама с папой исчезли без следа. Я открыла дверцу кузова, ещё немного надеясь увидеть внутри на диване своих довольных родителей, но там никого не было. Я достала коробку с печеньем, испечённым прабабушкой Адельгейд к Рождеству (мама её припрятала, но я-то давно её нашла).

Всхлипывая, я совала в рот печенье с корицей и орешками. Однако лучше мне не стало, и я убрала коробку, чтобы рассказать Мирабель, что я надумала. Пожалуй, это звучит немного странно – разговаривать с кошкой, но мне это на самом деле помогает. Честное слово, это работает. Разумеется, Мирабель не отвечает мне «да» или «нет», но я всегда ясно чувствую, что она хочет мне сказать. Например, сейчас я предложила поискать мамин мобильный и позвонить в полицию, но она тут же протестующе замяукала. И, как выяснилось, была абсолютно права. На то, чтобы найти мобильный в маминой косметичке, я потратила целых полчаса, хотя могла бы в это время заниматься чем-то более полезным. Потому что, хотя телефон и был заряжен наполовину, но связи в окрестностях замка не было.

– Хорошо, это была не самая гениальная идея, – согласилась я. Потом я взяла мамин разноцветный шарф (он немного пах её духами) и стала сосредоточенно думать о ней и папе, словно мои мысли каким-то образом могли их вернуть.

В итоге я просто заснула, а когда проснулась, было уже за полночь.

Полусонная, я закричала:

– Мама! Мама!

Но рядом никого не было. Через мгновение я всё вспомнила, а ещё через секунду проснулась окончательно. Скорее всего, потому, что с улицы до меня донеслись странные звуки, похожие на лошадиное ржание.

Я тут же подскочила к окошку и увидела… К замку одна за другой с грохотом подъезжали чёрные кареты. Я насчитала их десять… двенадцать… потом просто сбилась со счёта. Кареты останавливались, и из них кто-то выходил (правда, разглядеть их я не могла, потому что была слишком далеко). Кареты отъезжали, а их место занимали другие. Итак, я насчитала двадцать четыре. И тут я вспомнила, что сказал Аматус: скоро всё начнётся! Как знать, может, как раз в эту ночь!

Я ещё немного подождала, пока не уехала последняя карета. А потом громко произнесла в пустоту:

– Скоро всё начнётся!

Если бы я знала, что именно имел в виду Аматус.

Жаль, что Мирабель опять куда-то улизнула. Я пару раз пошумела коробкой с сухим кошачьим кормом, но стало ясно: придётся справляться одной. Хотя храбрости мне, конечно, не хватало. В школе каждый раз, когда я должна была читать доклад или делать презентацию книги, у меня ещё за три дня начинал болеть живот. А однажды мне должны были вручать приз за песню, которую я написала для школьного ансамбля, и когда я вышла на сцену, меня даже стошнило. Но, к счастью, никто этого не заметил, потому что наш учитель английского по ошибке включил пожарную тревогу, и зал охватил настоящий хаос.

Покусывая губу, я размышляла, что же такое происходит в замке. Возможно, это как-то связано с гаргульями.

Идти – не идти – идти – не идти, – гадала я, пересчитывая пуговицы своей куртки. И тут мне стало смешно, когда я представила, как меня вырвет прямо на паркет – поделом им, мерзким гаргульям. Я трижды обернула вокруг шеи мамин шарф, как талисман на удачу, ещё раз покликала Мирабель, – но напрасно, – и зашагала к замку. Вход освещали факелы, играли скрипки.

Да-с, а что, если я попаду на какое-нибудь безобидное мероприятие, например, концерт или что-то в этом роде? Может, даже мэр будет держать речь, и придёт пресса и разные ВИП-персоны. А я прямо перед всеми возьму и опустошу желудок на паркет… Да уж, это был бы конфуз, и я решила повернуть назад. Но в этот момент я увидела у входа двух человек, одетых в красные ливреи, и те как раз повернулись ко мне. На долю секунды факелы осветили их лица – и я их узнала.