– Привет! – сказал он, когда я стряхнула с него снег. – Поедем в парк? Я хочу кое-что тебе рассказать. Ты наверняка помнишь ту легенду о замке, правда? Знаешь, однажды во время уборки я нашёл старый учебник немецкого моего брата и прочитал там, как закончилась эта легенда. Итак, герцог и его слуги были прокляты и превратились в гаргулий. Было пророчество, что они очень подло отомстят людям, но это можно было предотвратить: в один прекрасный день, когда звёзды выстроятся особым образом и статуя на колодце вернётся на свое место, вернётся и прежний порядок.

– Звучит интересно, – произнесла я.

– Конечно, ты можешь считать меня сумасшедшим, – сказал Якоб так тихо, что я с трудом смогла его расслышать, – но мраморная фигура в ротонде чертовски похожа на нашу Крагенштайнершу. Да, она якобы в Канаде, но я в это не верю.

– Я тоже не верю, – сказала я и взяла Якоба за руку. Мы долго гуляли по парку, вокруг нас крутилась Мирабель, тщетно пытаясь поймать снежинки.

Родители считали, что статуя попала на строительный рынок случайно. Её никто не заказывал, и маме было интересно узнать её истинную ценность, ведь она была вырезана из чистейшего итальянского мрамора. Конечно, я могла бы её просветить, но решила держать язык за зубами. Ведь, скорее всего, мне бы всё равно никто не поверил.

Пфайфер по-прежнему стоит наверху, на карнизе, в любую погоду и непогоду. Я считаю, что так ему и надо. Это справедливое наказание. Иногда можно услышать, как он жалуется, как ему холодно и как он боится высоты. Но у папы сейчас слишком много дел (он готовится стать настоящим швейцаром, и нужно успеть подучиться ещё немного, ведь в первый Адвент[2] отель уже откроется). Поэтому Пфайферу предстоит простоять на крыше всю зиму, и только весной его окончательно уберут.

Бедный Аматус всё ещё лежит в кустах за ротондой, там, куда папа сбросил его несколько недель назад. Сейчас я уже меньше на него сержусь. Я знаю, что он держал моих родителей у себя только для того, чтобы я начала действовать. И голос Амелии звучал очень нежно, когда она с ним говорила. Пускай лежит в кустах, ради бога, но вот друзьями мы с Аматусом точно никогда не станем.

– О чём ты сейчас думаешь? – спросил меня Якоб.

– Да ни о чём таком, – ответила я и украдкой провела рукой по медальону. Он был единственным доказательством того, что всё произошло на самом деле. Я вдруг вспомнила, как настоящая Амелия стояла в кабинете учебных пособий, ещё тогда, когда она была фрау Крагенштайнер, а я пришла за своими учебниками. Сейчас я вспоминаю, какое странное чувство меня охватило. Жаль, тогда я не смогла понять, что именно с ней не так.

– Всё окей? – спросил Якоб.

Я засмеялась и ответила:

– Ага, только не забудь, что завтра мы идём к Амелии на завтрак, а на следующей неделе с ребятами из параллельного делаем украшения к Рождеству.

Я бросила взгляд на Амелию, которая теперь стояла на колодце, недосягаемо прекрасная. Амелия Крагенштайнер. Это имя я прочла в официальном письме в школу и ещё увидела в списке учителей, висящем в школьном зале, где мы проводим перемены. Да, могла бы и раньше догадаться, сказала я себе.

Но, как часто говорит моя мама, иногда длинный путь – самый верный.

Быть может, в этом она тоже права.