Я — выпечка, перегнутая через кухонный островок, и получающая свою собственную кремовую начинку.

Он на коленях передо мной, эта кривая улыбка влажная и блестящая.

Я на коленях перед ним, давясь той канноли, которую скрывают эти свободные шорты.

У меня текут слюнки при этой мысли.

Господи помилуй. Я не думала, что мои гормоны могут напасть на меня средь бела дня во взрослом возрасте, но я никогда в жизни не была так возбуждена при знакомстве с соседом. Хотя, по правде говоря, большинство моих соседей знают меня с тех пор, как я ела горстки песка на пляже.

Ноздри Макса почти незаметно раздуваются. Легкая улыбка сползает с его лица, челюсть сжимается. Его зрачки расширяются, выражение лица меняется с игривого на первобытное.

Из глубины его груди доносится низкий, хриплый рык. Он едва слышен, но я все равно его чувствую. Вибрации скользят по моей коже, как теплые кончики пальцев, и каждый крошечный волосок на моих руках встает дыбом, а внутри все сжимается.

Макс — перевертыш. Он чувствует мой запах возбуждения.

И ему это нравится.

Мой пульс бьется так сильно, что я уверена — он видит, как он трепещет под моей кожей, и меня накрывает головокружительное ощущение, что этот мужчина знает, что творится у меня в голове. Что он каким-то образом может прочитать все порнографические мысли, проносящиеся в ней.

Я крепче сжимаю подставку для торта, пока костяшки не начинают болеть, благодарная за что-то твердое, что удерживает меня на месте, прежде чем я уплыву в потоке неприлично неуместных фантазий.

Рядом со мной Кэнди издает выразительный кашляющий звук, окатывая меня ведром ледяной воды.

Я моргаю, с болезненной ясностью вспоминая, что стою посреди дорожки Макса с кривым тортом в руках, пока мой заклятый враг наблюдает за каждым мгновением.

— Что ж, — жизнерадостно говорит она, поворачивая свою идеальную для конкурса красоты улыбку к Максу, — можно сказать, что первое впечатление точно запомнится.

Ее взгляд скользит по мне, задерживаясь на выбившихся из пучка прядях, на разводах глазури вокруг ногтей и на все более сомнительной структурной целостности моего торта.

— Честно говоря, Лайла, я впечатлена тем, сколько усилий ты явно вложила в свой десерт. Нужен настоящий талант, чтобы сделать такое простое дело, как выпечка торта, похожим на контактный спорт.

Я выдавливаю улыбку.

— Спасибо.

Ее фальшивая ухмылка растянута так же сильно, как моя.

— Это был не комплимент, — шипит она.

— Я знаю тебя с предшкольной группы «Тейтер Тотс». — Я наклоняю голову. — Я свободно говорю на Кэнди-с-буквой-и.

Она запрокидывает голову и смеется, словно мы старые подруги на пьяном бранче, а не заклятые враги.

— О, Лайла. Ты всегда была такой экспрессивной.

В переводе: Ты всегда была слишком неряшливой, громкой и бесстыдно человечной.

Мои пальцы сжимаются вокруг подставки для торта. На терапевтический момент я представляю, как втыкаю этот трехъярусный восхитительно-но-объективно-катастрофический торт прямо в безупречно увлажненное и тщательно выщипанное лицо Кэнди. Может быть, декоративная сахарная жемчужина застрянет у нее в ноздре, как в детском саду.

В любом случае, это было бы удовлетворительно как минимум десять секунд. Ладно, двадцать.

Прежде чем я успеваю обдумать, карается ли нападение с масляным кремом тюремным сроком, Макс тянется к подарочной корзине.

— Спасибо, Кэнди. — Он вежливо улыбается, принимая корзину. — Я ценю, что ты заглянула.

Кэнди вдыхает, ее челюсть отвисает, когда она готовится начать свою тщательно отрепетированную речь, сопровождающую передачу корзины, обернутой таким количеством целлофана. Но прежде чем она успевает произнести первый слог, Макс поворачивается ко мне.

— Ты имеешь в виду… меня? Зайти в твой дом?

Выражение его лица меняется, уверенность сменяется беспокойством.

— Только если тебе комфортно, — быстро говорит он, прижимая корзину к бедру. — Я не хочу, чтобы ты думала, что я какой-то хищник или что-то в этом роде.

Он замолкает.

— В смысле… — Легкий румянец ползет по его щекам. — Технически я хищник. Эта вся история с лисом-перевертышем… Но не маньяк-убийца. — Он морщится. — Хотя, теперь, когда я говорю это вслух, это звучит как то, что сказал бы маньяк-убийца.

Одна рука отпускает корзину, чтобы взъерошить волосы, а затем падает на серебряный кулон-лису, висящий на шее, его большой палец нервно двигает подвеску взад-вперед.

— Знаешь что? — бормочет он. — Мне, наверное, вообще не стоило упоминать убийство. Извини. Я просто… — Он смутно жестикулирует между нами свободной рукой, и из него вырывается смущенный смех. — Я говорю всякие странные слова.

Мое сердце делает странное кульбит, когда его уши розовеют. Это настолько мило, что я не могу не спасти его от самого себя.

— Я бы с радостью зашла. Раз уж твои руки заняты и все такое.

Его руки. Точно. Не стоило возвращать мое внимание к этим.

Он снова перехватывает корзину, и они напрягаются. Вены тянутся по его предплечьям, прежде чем исчезнуть в сильных, умелых руках и длинных пальцах, которые выглядят так, будто созданы, чтобы сжимать инструменты, а не подарочные корзины.

Готова поспорить, что кончики его пальцев шершавые, а мозоли на ладонях вызывают мурашки. Этот мужчина выглядит так, будто может донести холодильник на три лестничных пролета, даже не вспотев. И на данный момент я рискнула бы получить собственный эпизод в подкасте об убийствах ради шанса случайно-намеренно прикоснуться к нему, пока несу этот торт.

Сладкое милосердное солнце. Что со мной не так?

Может быть, я обезвожена. Вот оно. Солнце плавит мой мозг. Или я вдохнула слишком много сахара, и это каким-то образом изменило мои гормоны.

Стоп. У меня что, овуляция?

— Лайла! — щебечет Кэнди. — Я с радостью занесу торт за тебя. Я уверена, у тебя есть куча других дел.

Перевод: Я с радостью встану между тобой и этим богом-мужчиной.

— Дела могут подождать, — говорит Макс до того, как я успеваю ответить. Поворачиваясь к крыльцу, он приседает рядом с поддельным камнем, поднимает его и достает ключ.

— Этот тайник с ключом просто очарователен, — с хихиканьем говорит Кэнди.

Он опускает взгляд на ключ в своей руке, и по его щекам снова ползет легкий румянец.

— Я не был уверен, насколько здесь безопасно.

Я пожимаю плечами.

— Я однажды оставила входную дверь открытой почти на четыре часа, когда поехала по делам в город. Выбежала из дома и совершенно забыла ее закрыть. Когда я вернулась, Мистер Бисквит спал на диване.

Приподняв брови, Макс вставляет ключ в замок.

— Мистер Бисквит?

— Лайла — кошатница, — вставляет Кэнди, произнося последние два слова как проклятие.

— Почему это плохо? — Я морщу нос. — И у меня всего один кот. Не то чтобы это имело значение, если бы их было больше.

Губы Кэнди сжимаются в такую плотную улыбку, что я боюсь, она треснет.

— Один чрезвычайно толстый кот.

Я наклоняю голову.

— Ты бодишеймишь моего кота?

Она цокает языком и пожимает одним изящным плечом.

— Я просто поделилась наблюдениями.

— Я тоже. Ты ведешь себя странно, — говорю я, качая головой, и перекладываю торт на бедро.

Едва заметная морщинка появляется между ее скульптурными бровями.

— Мистер Бисквит склонен… — Она шевелит пальцами в воздухе, подбирая наиболее вежливое оскорбление. — …к происшествиям.

Я фыркаю.

— Он один раз упал в общественный бассейн, и ты никогда не дашь мне это забыть.

— Он оставил дохлую жабу на моем пороге.

— Ну, попробуй быть меньше ведьмой.

Макс прячет смех за кашлем и прочищает горло.

— Я всегда хотел кота.

Мои щеки заливаются румянцем.

— Правда?

Ладно, я знаю, что на самом деле не знаю его, но я уверена, что Макс Ларк — мужчина моей мечты.

— Мои родители были в ВВС, и в детстве мы много переезжали. — Его большой палец гладит кулон на шее. — До сих пор так, наверное. Мне всегда казалось несправедливым втягивать в это питомца. Им нужна стабильность. Дом. — Он дарит мне кривую маленькую улыбку. — Неправильно вырывать кого-то с корнем снова и снова.