Звук, который я издаю, — чисто животный.
Лайла у меня во рту, на языке, скользит в горло, но этого недостаточно, совсем недостаточно.
Я опираюсь одним предплечьем о мокрую плитку. Вода бьет по моей спине, я закрываю глаза и позволяю себе представить, как она согнулась на руках и коленях, ее летнее платье задралось на бедрах, эти ярко-желтые стринги натянуты между самыми полными, самыми круглыми ягодицами, которые я когда-либо видел. Я смотрел, как полоска масляного крема стекала по задней поверхности ее бедра и…
Блять.
Моя рука находит мой член, который уже так тверд, что болит, головка влажная и покрасневшая. Я провожу рукой раз, два, представляя ее там, на моем полу. Представляя, как она оглядывается на меня через плечо с открытым от удивления ртом.
Если бы я двинулся вперед, если бы положил руки на эти бедра, если бы вдавил большие пальцы в эти мягкие изгибы — позволила бы она мне?
Грубо и быстро я сжимаю член в кулаке, вода и растопленный сахар делают все скользким.
Лайла на моем полу.
Лайла в моей постели.
Лайла, согнутая над кухонной стойкой.
Лайла в моем душе, ее золотистые волосы темные от воды, кожа розовая от жара, ванильный аромат усиливается паром, пока я не могу дышать, не чувствуя ее вкуса.
Она была бы мягкой. Мягче масляного крема. Ее бедра покрылись бы ямочками под моими пальцами. Ее живот дрожал бы, когда я касаюсь ртом ее клитора. Она была бы громкой. Я знаю, что была бы. Она кажется такой, кто не будет молчать, кто будет ахать и стонать, произносить мое имя своим сливочным голосом.
Я прижимаю ладонь к плитке, бедра врезаются в мою руку, и мысленный образ меняется.
Лайла на руках и коленях, но на этот раз я позади нее. На этот раз я отодвигаю эти трусики в сторону. На этот раз я погружаюсь в нее и чувствую, как она сжимается вокруг меня, горячая, влажная и абсолютно идеальная…
Оргазм обрушивается на меня, как удар в позвоночник.
Я стону, прижавшись лбом к плитке, и кончаю густыми толчками на стену душа, пока мой лис воет от удовлетворения.
Моя, — рычит он из глубины моей груди. Та примитивная часть меня, у которой есть мех, когти и инстинкты, которым плевать на правила приличия.
Моя. — Повторяет он, словно мне нужно напоминание.
Мне не нужно. Я не могу прожить ни дня без мыслей о ней, не говоря уже о часе или минуте.
Я болен, и Лайла Харт — единственное лекарство.
Глава 5
— На два дюйма левее.
Я цепляюсь одной рукой за верхушку стремянки, а другой сжимаю двенадцатифутовую гирлянду кораллового цвета.
— Твоя левая или моя? — кричу я вниз.
В центре сцены «Королевы Глазури» стоит Кэнди лицом ко мне, что означает: ее левая — это моя правая, а я отказываюсь гадать, когда вишу на верхней ступеньке с охапкой гирлянды. На ней для подготовки к фестивалю идеально белый комбинезон и бледно-розовые сандалии, на которых нет ни песчинки, ни капли краски, ни пыли, покрывающих остальных наших разрозненных волонтеров.
Со вздохом она наклоняет голову и ставит руку на бедро, будто я попросила ее объяснить физику морской губке.
— Правильная левая.
— Отличное уточнение, — бормочу я и сдвигаю украшение немного в свою левую сторону — направление, которое я выбираю исключительно из вредности.
Летний фестиваль в Бухте Полумесяца официально открывается только завтра, но парк на набережной уже гудит от активности. Белые шатры рядами поднимаются вдоль променада. Мэр Рен и его муж борются со складными столами на траве, пока Нив развешивает гирлянды между выветренными деревянными столбами. Миссис Абернати и миссис Делейни тестируют звуковую систему на главной сцене, посылая пронзительный визг по всей территории фестиваля, прежде чем выключить ее. В воздухе смешиваются запахи соли, сахара и масла для жарки от фуд-кортов, проверяющих оборудование. Дальше волны разбиваются о берег у волейбольных площадок на песке.
Казалось бы, в таком красивом месте невозможно быть полностью и совершенно раздраженной. К моему растущему неудовольствию, Кэнди полна решимости доказать обратное.
— Она провисает! — шипит она. — Гирлянда. Не твое лицо. Хотя…
— Ого, спасибо, — весело отзываюсь я, одаривая ее своей лучшей улыбкой «иди ты в жопу».
Будучи единственным ребенком у родителей, которые тоже были единственными детьми, я часто задавалась вопросом, так ли ведут себя братья, сестры или кузены — переругиваются друг с другом без причины, кроме того, что вы просто терпеть не можете этого человека, но не можете избавиться от него полностью. Если так, я хотела бы подать жалобу вселенной. Мне не нужны брат, сестра или кузен. Пусть заберет Кэнди Ханикатт и швырнет обратно в тот котел с кислотой, откуда она явилась.
— Провисает, Лайла. Ты знаешь, что это значит?
Я стискиваю зубы и тянусь выше.
Сцена «Королевы Глазури» занимает лучший участок травы с видом на пляж и украшена подиумом для победительницы, микрофоном и троном, который миссис Абернати настаивает на использовании каждый год, а Кэнди настаивает на украшении.
В этом году она убрала его бледно-розовыми шелковыми розами и развесила на спинке свои прошлогодние ленты «Королевы Глазури». На всех вышито золотыми нитями ее имя.
Я завязываю конец гирлянды вокруг гвоздя и спускаюсь на несколько ступенек, чтобы осмотреть работу. Коралловые, бирюзовые и солнечно-желтые флажки перекинуты через переднюю часть сцены, сочетаясь с огромными бумажными цветами, которые я делала последние пять ночей.
Я прижимаю ладони к щекам, спускаясь, и отхожу от стремянки.
— Ярко, по-летнему и жизнерадостно, — сияю я. — Идеально!
Розовый свет мерцает вокруг моих самодельных украшений. Коралловые флажки бледнеют до шепотного розового. Бирюзовый растворяется в розовом золоте. Моя яркая солнечно-желтая вспышка тает в оттенке шампанского, таком бледном, что он почти белый.
— Ой, да ладно, — сверлю я ее взглядом. — Мы договорились на жизнерадостные летние утренние цвета.
— Они и есть жизнерадостные летние утренние цвета.
— Может, на планете Скука, — бормочу я.
— Конкурс «Королевы Глазури» — жемчужина фестиваля. Он должен выглядеть элегантно. Это не моя вина, что твой вкус недостаточно утончен. — Ее взгляд скользит по моим пыльным джинсовым шортам и ярко-желтому топу, который я купила, потому что его цвет делает меня счастливой. — Я изо всех сил пыталась тебе помочь. Я практически весь выпускной класс потратила на то, чтобы улучшить твой стиль, но очевидно, что ты просто неспособна к обучению, Лайла.
— Ты весь выпускной класс проводила ланч-воркшоп под названием «Если Лайла может выглядеть хорошо, то и ты сможешь».
— Именно, — Кэнди одаривает меня идеальной для конкурса красоты улыбкой. — Это буквально то, что я только что сказала.
Мой глаз дергается. Он до конца не восстановился после скользкого падения в глазурь, которое она устроила у Макса. Как и все остальное мое тело.
Более того, я до сих пор чувствую ветерок, ласкающий мою голую задницу, в то время как Макс Ларк сидел на корточках прямо позади меня. Воспоминание о том удушающем звуке, который он издал, посылает трепет в мой живот.
Не то чтобы это был последний раз, когда Макс оставил меня без дыхания.
Почти две недели я организовывала впечатляющее количество совершенно случайных встреч с новейшим жителем Бухты Полумесяца. Я приносила пирожки с ежевикой, потому что «испекла слишком много», привлекала его к переноске столов и развешиванию гирлянд для фестиваля и останавливала на променаде, чтобы задать несколько срочных, связанных с судейством вопросов о глазури. Каждое взаимодействие технически было связано с конкурсом. Каждое взаимодействие также заканчивалось тем, что я смотрела в его яркие зеленые глаза, подавляя бушующие гормоны.
