— М-хм.

Я встаю и начинаю расхаживать с той же нервной, беспокойной энергией, которую умею успокаивать только тем, что превращаюсь в лиса и нахожу мягкое место, чтобы приземлиться. Только в этом мире таких мягких мест мало и они далеко друг от друга.

— В этом звуке содержится огромная доля осуждения, Бабуля.

Ее улыбка смягчается.

— Максвелл.

Я стону. Бабуля произносит мое полное имя только тогда, когда собирается сказать что-то до ужаса проницательное.

— Пришло время.

Я перестаю расхаживать, и мои плечи напрягаются. Я точно знаю, какой разговор нам предстоит. Опять.

— Нет.

— Максвелл, — вздыхает она.

— Нет.

— Тебе двадцать семь.

Я провожу рукой по своим белокурым волнам.

— Насколько я помню.

— Максвелл, пришло время пустить корни.

Мой взгляд скользит к груде, занимающей центр моей гостиной. Когда я въехал, я распаковал спортивную сумку с достаточным количеством одежды для моих минимальных потребностей и несессер с туалетными принадлежностями, который путешествует со мной по стране уже много лет. Коттедж был с мебелью. На кухне было большинство базовых вещей. К тому же, мне никогда не требовалось много.

— Максвелл, пришло время пустить корни.

Я не могу заставить себя смотреть на нее.

Большинство людей слышат «пустить корни» и думают о садах, обществе, доме. Я слышу это и думаю о потере. О том, чтобы посадить что-то, наблюдать за ростом, а затем вырвать это из земли до того, как оно успеет зацвести.

— Бабуля…

— Тебе станет легче, когда обустроишься.

— Я обустроился, — говорю я слишком быстро.

Она приподнимает одну седую бровь.

— Ты можешь завести друзей.

Я вздрагиваю.

— У меня есть друзья.

— Друзья, которые живут в пределах пяти миль от тебя? Хотя бы пятидесяти?

Я открываю рот и тут же закрываю его.

Бабуля наклоняет голову набок, изучая меня.

— Возможно, ты даже встретишь свою истинную пару.

Мой лис буквально вскакивает под кожей.

Пара! Да, согласны. Пара.

— Не будем забегать вперед.

— Дай себе шанс прижиться на новом месте. — Ее голос смягчается. — Прижиться в самом себе, вместо того чтобы убегать.

В груди сжимается, и я снова начинаю расхаживать. На этот раз движения не помогают — ничто не помогает, — потому что она направляет прожектор прямо на ту вещь, на которую я стараюсь не смотреть всю свою жизнь.

— Ты уже достаточно взрослый, чтобы посмотреть правде в глаза, Максвелл.

Я останавливаюсь у переднего окна. Снаружи улица тянется между рядами ярко раскрашенных домов, их белые штакетники почти исчезают под взрывами космоса, шток-роз, гроздьями маргариток и лаванды.

Здесь так идеально живописно, что кажется, будто остаться вполне возможно.

Мой лис прижимается ближе к переднему краю моих мыслей.

Красиво.

Движение привлекает мое внимание, и я не могу сказать, говорит ли он об окрестностях или о брюнетке в дальнем конце улицы, которая несет огромную корзину.

— Ты не твои родители. Ты ведь знаешь это, правда?

При словах Бабули я вдыхаю и чуть не давлюсь собственной слюной.

— Ты не выбирал такую жизнь, — продолжает она мягко. — Ты не выбирал переезжать каждые несколько месяцев. Ты не выбирал оставлять людей позади до того, как был готов.

У меня сжимается горло.

— Теперь ты взрослый. Ты сам принимаешь решения. Так что, Максвелл, милый, чего хочешь ты? Чего хочет твой лис?

Людей, которые нас знают. Диван, который мой. Кого-то, кто ждет нас. Кого-то, кто остается. Дом. Мой лис врывается в мысли, отвечая до того, как я успеваю его остановить, и тоска обрушивается так внезапно, что перехватывает дыхание.

Я сглатываю.

И кота.

— В любом случае, — мой голос звучит сбивчиво, и я прочищаю горло. — Ты будешь рада узнать, что я записался в летнюю волейбольную лигу. Я даже вступил в общественное мероприятие.

Лицо Бабули озаряется, и я продолжаю, прежде чем она успеет начать планировать мое будущее дальше.

— Ты смотришь на нового судью летнего конкурса «Королева Глазури»… не знаю, как это назвать. Я немного смутно представляю детали.

— Что ж, звучит прекрасно. Я так горжусь тобой за первый шаг.

У меня снова сжимается грудь, и я потираю узел, который засел за грудиной.

— Да, та-а-ак, — тяну я, — мне, наверное, стоит вернуться к распаковке этих коробок.

Никто из нас не верит, что я начал или планирую продолжить что-либо распаковывать.

— Ты позвонишь мне на следующей неделе и расскажешь подробнее об этом конкурсе «Королева Глазури»? — спрашивает она с понимающей улыбкой.

— Конечно.

— И ты дашь Бухте Полумесяца шанс?

Я потираю затылок.

— Конечно.

— Максвелл.

Мое полное имя звучит как туманный горн из динамика. Я пытаюсь держаться, но в итоге сдаюсь, как песчаный замок во время прилива.

— Да, Бабуля, — вздыхаю я. — Я дам Бухте Полумесяца шанс.

Смешливые морщинки вокруг ее глаз углубляются, когда она улыбается.

— Я люблю тебя, милый.

У меня сжимается горло.

— Я тоже тебя люблю, Бабуля.

Экран гаснет, и внутри становится слишком тихо.

Нам нужно побегать.

На этот раз мы с моим лисом согласны.

Я стягиваю футболку через голову и швыряю ее на ближайшую коробку. Серебряный кулон с лисой на моей шее холодит грудь, пока я направляюсь к входной двери, лис тянется под моей кожей, когда я засовываю ноги в кроссовки.

Я не даю себе времени думать о коробках, о пускании корней или о том, чтобы называть какое-то место домом. Я не позволяю себе думать о пустоте, которая разверзлась в моей груди, когда Бабуля спросила, чего я хочу. Я определенно не признаюсь себе, что бегу не к океану, а на самом деле убегаю от всего, что эта мудрая старая женщина заставила меня почувствовать.

Поддельный камень лежит рядом с передним крыльцом, я достаю ключ, запираю коттедж и засовываю его обратно в выцветшую пластиковую оболочку, хотя мое недолгое пребывание в Бухте Полумесяца уже показало мне, что запирать дверь — в основном привычка.

Жители слишком заняты тем, что чрезмерно приветливы и в целом любезны, чтобы я беспокоился о каких-либо реальных угрозах. Я даже не уверен, что у их полиции есть чем заняться, кроме как устанавливать баррикады к следующему параду.

Эта мысль почти заставляет меня улыбнуться.

Я ставлю одну ногу на нижнюю ступеньку и наклоняюсь, разминаясь, пожимая плечами, прислушиваясь к отдаленному грохоту волн. Я выпрямляюсь, вставляю один наушник и поворачиваюсь к улице.

Затем замираю.

Две женщины быстрым шагом направляются к моему дому.

Брюнетка, которую я заметил в окно ранее, несет корзину размером примерно с лабрадора. Эта штука переполнена лентами, цветами, и через каждые несколько шагов целлофан ловит солнечный свет и посылает белые вспышки в мои глаза. Блондинка, следующая на небольшом расстоянии позади, балансирует с трехъярусным тортом.

Мой лис немедленно теряет всякий интерес к пробежке.

Торт. Торт!

Женщины приближаются, и брюнетка первой достигает моей дорожки.

Она несомненно красива. Длинные темные волосы спадают на плечи. Бледно-розовое платье облегает ее стройные изгибы, а на голове сверкает тиара со стразами.

— Привет, Максвелл, — щебечет она и одаривает меня яркой улыбкой.

Я обшариваю память, но не припоминаю, чтобы встречал ее. И она из тех людей, которых я бы запомнил.

— Кэнди Ханикатт, — плавно подсказывает она, протягивая мне изящную руку для пожатия. — Кэнди через «и», действующая Королева Глазури.

Теперь тиара обретает смысл.

— Приятно познакомиться, — говорю я, пожимая ее маленькую руку. — Зовите меня Макс. Только Бабуля называет меня полным именем, и обычно только когда я влип.

— Я Лайла! Харт. Лайла Харт. — Представление вырывается запыхавшимся потоком, когда блондинка практически визжит тормозами, останавливаясь рядом с брюнеткой.