Морозов записал эту фразу отдельно и подчеркнул. Старый гравёр за одиннадцать лет мог сто раз сжечь свои книги и жить спокойно — а он их держал, потому что «расписался». Это была та порода честности, которая губит вернее всякого воровства.

Кухарка-старуха: не тот рост, не та рука, и в ночь была у себя за Обводным, при свидетелях.

Заказчики нынешние — две дамы и «господин, ушедший часу в седьмом». Дам установили в первый же день: обе почтенные, обе с алиби, обе принесли в починку броши.

А вот господина установить не удалось. Дворник его лица не разглядел; ученик в тот час был отправлен с работой на Садовую и вернулся к восьми, когда хозяин уже сидел один.

Морозов, впрочем, выжал из дворника всё, что тот содержал. Господин был не старый. Пальто хорошее, тёмное, шляпа мягкая. Ростом — дворник примерился к Морозову — вот примерно как ваше высокоблагородие, а то и повыше. Шёл со двора скоро, не оглядываясь, папиросу бросил у калитки, не докурив.

Папиросу Морозов велел искать — и её нашли: втоптанную в грязь у калитки, с золотым ободком и клеймом фабрики, каких в Коломне не курят, а курят на Морской и на Невском, по девять копеек десяток.

— Улика, — сказал Дроботов без всякого воодушевления. — В нашем городе таких улик за день собирается ведро.

— В нашем городе, — согласился Морозов, — но не в этом дворе.

И пятым в столбце Морозов записал то, что открылось на третий день и переменило всё дело.

Открылось оно через Штоля. Антиквар, поразмыслив, прислал записку: не угодно ли будет господину чиновнику знать, что за последние два месяца в Петербурге дважды спрашивали у торговцев древностями об одном и том же — «нет ли на примете предметов сибирского поступления девятьсот второго года» — и спрашивали не те люди, которые спрашивали прежде.

— Как это? — переспросил Морозов, приехав.

— А так, — сказал Штоль. — Прежде ходил один человек, тихий, вежливый, всегда против света. Ходил одиннадцать лет и обращался только к тем, кто и так знал. А с февраля пошли другие. Двое, молодые, оборотистые, и ходят широко — по всем лавкам подряд, включая те, где отродясь ничего подобного не бывало. Спрашивают откровенно, платят за сведения. Один из них — я его знаю в лицо — служит приказчиком у Ратке.

— Что за Ратке?

— Антикварная фирма, — сказал Штоль, и в голосе у него появилась та специфическая брезгливость, с какою старые торговцы говорят о молодых. — «Э. Ратке и сынъ», Большая Морская. Торгуют широко, с размахом, много вывозят за границу — в Лондон, в Берлин. Скупают в провинции целыми домами. Люди не бесчестные, но, как бы сказать, скорые. Если старина в цене, они привезут вам старину; если завтра в цене будут чугунные утюги, они привезут утюги.

Морозов посидел, глядя в тёмное стекло витрины.

— Августин Иванович, — сказал он. — Скажите как знаток. Ежели собрать все сорок восемь предметов вместе — что это будет стоить?

Штоль подумал.

— Порознь — пустяки, — сказал он. — Медь, серебро низкой пробы, камень. Пятьдесят рублей вещь, много сто. А вместе... — Он поднял палец. — Вместе это будет полный погребальный убор из скифо-сибирского кургана, единственный в Европе целиком. Такое собрание Британский музей купит не торгуясь, и цену вам назовёт не антиквар, а нотариус. Понимаете, в чём тут дело? Никто одиннадцать лет не понимал, что вещи из одного набора, — они разошлись поодиночке, у всякого своя судьба. А кто-то теперь понял.

— И этот кто-то ищет книгу, где записано, куда они разошлись.

— Именно, — сказал Штоль. — Простите старика за прямоту, милостивый государь, но я вам скажу, что вижу. Одиннадцать лет по этому городу ходил один охотник — страшный, тихий и по-своему неспешный. А нынче объявился второй, весёлый и с капиталом. И покойный Эмиль Богданович — не последний, кто попадёт между ними.

Вечером Морозов изложил это Дроботову — ту часть, которую можно было изложить, — и старый надзиратель отреагировал по-своему.

— Стало быть, ваше высокоблагородие, у нас в городе две шайки на одном промысле, — подытожил он. — Тогда дело простое. Когда две шайки на одном промысле, они друг дружку жрут, а нам с вами остаётся стоять поодаль и подбирать, что упадёт. Оно, конечно, не по уставу, зато по опыту.

— Опыт хорош, — сказал Морозов, — да у нас между ними люди. Тот, у кого дома лежит такая брошка, не знает ни про одну шайку, ни про другую. Он просто откроет вечером дверь, потому что ему вежливо постучат.

Дроботов посопел.

— Тоже верно, — согласился он. — С чего начнём?

— С Ратке. Только осторожно: фирма солидная, на Большой Морской, с оборотом. Возьмём приказчика — назавтра к Вельяминову приедет их поверенный и объяснит ему, что сыскная полиция притесняет торговлю. Поэтому так: сперва узнайте всё, что можно узнать, не заходя в двери. Кто у них служит, кто из приказчиков ездит по провинции, кто из них в апреле не ночевал дома. И особо — есть ли у фирмы человек ростом выше среднего, с правой рукой, каких по вашей части зовут тяжёлыми.

— Сделаем, — сказал Дроботов и, уже уходя, обернулся: — А тот, который вам адресок-то подкинул... Он ведь, ваше высокоблагородие, нас на этих ратковских и наводит. Прямо за ручку ведёт.

— Ведёт, — согласился Морозов.

— И мы пойдём?

— Пойдём, Кузьма Игнатьевич. Куда денемся. Только пойдём с открытыми глазами и будем всю дорогу помнить, кто нас позвал.

Фирма «Э. Ратке и сынъ» помещалась на Большой Морской, в бельэтаже, и всем своим видом объясняла посетителю, что здесь торгуют не стариной, а хорошим вкусом: витрины с бронзой, ковры, приказчики во фраках, каталог на трёх языках.

Дроботов за неделю выяснил о ней всё, что можно выяснить, не заходя в двери.

Хозяин, Эдуард Карлович Ратке, шестидесяти лет, живёт в Лондоне третий год: там у фирмы контора и там же главные покупатели. В Петербурге за него сын, Ратке Эдуард Эдуардович, тридцати пяти лет, ведёт дело широко и заносчиво. При нём — четверо приказчиков, из которых двое ездят по провинции скупать: некий Тимофей Гладков и Аполлон Стеблов.

— Стеблов и есть тот, кого Штоль в лицо знает, — докладывал Дроботов, разложив на столе свои бумажки. — Ходит по лавкам, спрашивает про сибирское. Роста высокого. Тридцати двух лет, из мещан, при фирме шесть лет, в провинцию ездит постоянно. Женат, живёт на Гороховой. Ночь на восемнадцатое апреля дома не ночевал.

— Откуда известно?

— От жены-с, — скромно сказал Дроботов. — Я к ней послал бабу, будто от прачечной. Баба поохала, что нынче мужья ночевать не ходят, а жена и говорит: «И не говори, милая, мой на той неделе двое суток пропадал, приехал под утро злой, сапоги в грязи». Двое суток — это шестнадцатое и семнадцатое. А убили Кульмана в ночь на восемнадцатое.

Морозов отметил про себя, что арифметика хромает на сутки, и всё же велел брать Стеблова в разработку.

К самому Ратке-младшему Морозов поехал на четвёртый день — открыто, по-казённому, с бумагой, потому что иначе к таким людям не ездят.

Эдуард Эдуардович принял его в кабинете, обставленном лучше иных гостиных, и держался ровно на той границе, за которой любезность делается оскорблением.

— Разумеется, я знал покойного Кульмана, — сказал он, играя разрезным ножом. — Разумеется, я посылал к нему. Мы приобретаем архивы, господин Морозов: конторские книги старых мастеров, счета, переписку. Это обыкновенная практика: по таким бумагам восстанавливается происхождение вещей, а вещь с происхождением стоит втрое против вещи без него. За границей это называется провенанс.

— Пятьсот рублей за пять конторских книг покойного гравёра — это тоже обыкновенная практика?

— Для лондонского покупателя — дёшево, — сказал Ратке и улыбнулся. — Вы, я вижу, полагаете, что мы охотились за каким-то кладом. Оставьте. Мы торговый дом, а не искатели сокровищ. Просто в Европе третий год мода на скифское золото, и всякий предмет, о котором можно доказать, что он из настоящего кургана, а не из мастерской в Одессе, идёт по цене, о которой в России пока не догадываются. Вот и весь секрет.