— А кто вам сказал, что искать надо у Кульмана?

Впервые за разговор Ратке помедлил.

— В феврале в Лондон, к отцу, обратился один господин, — сказал он неохотно. — Русский, представился коллекционером. Он предложил отцу дело: он-де знает, где в России находятся предметы одного знаменитого комплекса, и готов указать, а мы — купить и вывезти, разделив прибыль. Отец, человек осторожный, потребовал доказательств, и господин прислал ему выписку — список из семи или восьми предметов с именами владельцев. Отец проверил два имени через своих людей в Петербурге: оба подтвердились. И тогда он велел мне заняться.

— Имя господина.

— Он не назвался, — сказал Ратке. — Переписка велась через контору поверенного. И, господин Морозов, — он положил нож, — я вам скажу то, что не сказал бы вчера: с конца апреля он не пишет. Совсем. А человек, который полгода настойчиво предлагает вам миллионное дело, не исчезает без причины.

Морозов вышел от него с ясной мыслью, которую занёс в тетрадь тем же вечером: в этом деле не две шайки, а полторы. Некто предложил лондонской фирме карту чужого клада, дал задаток из восьми имён — и замолчал ровно тогда, когда убили Кульмана.

Разработка Стеблова шла шесть дней и дала всё, что нужно для обвинительного акта: тому, кто хотел его составить.

Стеблов действительно спрашивал по лавкам про сибирское поступление — этого он и не скрывал: служба, велено. Стеблов действительно бывал у Кульмана — дважды, в апреле, о чём тоже сказал сразу, едва его пригласили: приходил от фирмы, предлагал купить старые конторские книги. Стеблов был высок, правша и не имел твёрдого алиби на ночь с семнадцатого на восемнадцатое: показал, что ночевал у приятеля на Петербургской стороне, а приятель, будучи допрошен, показал, что был пьян и не поручится ни за час, ни за день.

Бекетов, читавший все протоколы по долгу службы, на шестой день позволил себе замечание:

— Александр Петрович, дозвольте сказать. У нас человек с мотивом, с доступом, с ростом и без алиби, дважды приходивший к покойному за тем самым имуществом, которое похищено. Двенадцать лет назад с этим шли к прокурорскому надзору и получали обвинительный акт. Что вас удерживает?

— Папироса, — сказал Морозов.

— Виноват?

— Стеблов не курит. — Морозов поднял глаза от бумаг. — Ни папирос, ни трубки, ни сигар. Жена показывает: не терпит табачного духу с юности, брезгует. А наш вечерний господин выбросил у калитки папиросу с золотым ободком, докурив до половины.

— Мог не курить обыкновенно и закурить от волнения.

— Мог, — согласился Морозов. — Люди вообще многое могут. Аполлинарий Львович, я вам скажу главное, а вы решайте, годится оно вам или нет. Стеблов ходил к Кульману от фирмы, открыто, с визитной карточкой, при свидетелях, предлагал деньги и получил отказ. И он же, по-вашему, через неделю приходит ночью, бьёт старика гирькой и уносит книги, зная, что первым, о ком спросят, будет он? Это не невозможно. Это — глупо. А фирма «Ратке и сынъ» глупостей не делает: она делает дела.

— Вы полагаете, кто-то другой.

— Я полагаю, — сказал Морозов, — что нам нарочно показали удобного человека. И показали не вы и не я.

Ложный след кончился на восьмой день, и кончился безобразно.

Утром Дроботов принёс сведение: Стеблов в ночь на восемнадцатое находился не у приятеля, а в номерах на Литейной, и не один, а с дамой, каковая ни при каких обстоятельствах не должна была стать известна ни его жене, ни хозяину фирмы. Дама, приведённая для допроса под приличным предлогом, подтвердила всё со слезами, а швейцар номеров — с готовностью.

Морозов принял это как принимал всегда: без утешений себе. Восемь дней ушли не на пустое — он проверил единственную линию, какая была, и закрыл её, а закрытая линия в сыске стоит не меньше открытой. Плохо было другое. Восемь дней он шёл ровно туда, куда его послали от Никольского собора, и всё это время говорил себе, что идёт с открытыми глазами. Открытые глаза не помогли: его вели за руку, и он это знал, и всё равно шёл, потому что другой руки ему не подавали.

Стеблов, узнав, что жену вызывали, кричал у него в кабинете о поругании чести и грозил жалобой градоначальнику. Морозов выслушал молча, а после сказал:

— Аполлон Матвеевич. Я приношу вам извинения. Не за подозрение — подозревать я обязан, — а за то, что о вашей даме узнали посторонние. Это моя недоработка, и я велю изъять её показание из дела и вернуть ей. В деле останется, что вы ночевали не дома, и без подробностей.

Стеблов осёкся на полуслове и посмотрел на него так, будто у чиновника сыскной полиции выросла вторая голова.

— Вы... уберёте?

— Уберу. Свидетельство мне больше не нужно: ваше алиби я проверил и другим путём, через швейцара.

Приказчик потоптался и ушёл, забыв про градоначальника, а Дроботов, наблюдавший это из угла, покрутил головой:

— Зря вы, Александр Петрович. Он теперь по всей Морской раззвонит, что в сыскном сидят добрые люди. Нам это без надобности.

— Пусть звонит, — сказал Морозов. — Мне в этом городе ещё лет двадцать работать. Дурная слава дешевле, да служит меньше.

Всё это стоило Морозову двух дней, репутации у фирмы Ратке — и, как выяснилось к вечеру, кое-чего ещё.

Потому что вечером его вызвал Вельяминов, и на столе у начальника отделения лежала бумага — не рапорт Бекетова, другая, с бланком и печатью.

— Жалоба, — сказал Вельяминов. — От поверенного фирмы «Ратке и сынъ». Изложено вежливо и грамотно: сыскная полиция в лице начальника стола Морозова А. П. в течение недели производила негласное расследование в отношении служащего фирмы, каковое расследование окончилось ничем, но огласки не избежало; действия чиновника нанесли фирме ущерб в добром имени; податель просит рассмотреть. — Он отложил бумагу. — Это первое. Теперь второе, и вот оно хуже.

Он выдвинул ящик и достал ещё лист.

— Сегодня утром ко мне приходил Аполлинарий Львович. Не с рапортом — на словах. Он просил принять во внимание, что за последний месяц вы приняли к производству дело по сведению, полученному от неустановленного лица при личной встрече, каковую встречу произвели без доклада начальству и без прикрытия; что вы вели розыск в направлении, которое сами же объяснить не можете; и что, по его наблюдению, — Вельяминов посмотрел поверх очков, — состояние ваше за последний месяц ухудшилось. Он привёл три новых случая, Морозов. Один — при мне, третьего дня, в этом самом кабинете. Я, признаться, не заметил.

Морозов молчал.

Он не заметил тоже — вернее, заметил после, задним числом: третьего дня, докладывая здесь о деле, он на секунду задержал взгляд на дверце книжного шкафа, за которым в темноте между корешками стояло что-то слабо тлеющее. Секунды хватило.

— Что вы намерены делать? — спросил он.

— Я? — Вельяминов сложил руки. — Я намерен принять решение, которое избавит меня от обеих бумаг разом, и заметьте, Морозов, я его уже принял. Дело гравёра Кульмана вы доводите до конца. Сроку вам — до конца мая. Если к концу мая у меня будет обвиняемый, обе бумаги лягут ко мне в стол и там останутся: раскрытие покрывает всё, таков порядок вещей. Если обвиняемого не будет — я дам ход жалобе фирмы, а к ней приложится и всё остальное, потому что одна бумага без другой не ходит.

— Понял.

— Не перебивайте, я не кончил. — Начальник отделения снял очки, и лицо у него сделалось усталое. — И вот вам мой личный совет, за которым вы не обращались. Аполлинарий Львович не подлец. Я его знаю четыре года: он служака, честолюбец и человек правил. Он не станет лгать про вас ни строчки — он будет писать чистую правду, и в этом вся беда. Вам его не переспорить и не подкупить. Вам остаётся одно из двух: либо объяснить ему, что с вами происходит, — так, чтобы он поверил, — либо не давать ему больше ни единого случая. Третьего нет.

Вечером Морозов сидел у себя и рассматривал третье.

Оно лежало перед ним на столе, завёрнутое в тряпицу: медная застёжка с оленьей мордой, изъятая по делу об угаре на Слоновой и оставленная при отделении по его же рапорту. По уставу ей полагалось лежать в шкафу вещественных доказательств. Она лежала у него дома, и это была та единственная незаконность, которую он себе позволил за пять месяцев службы в этом веке.