Третий, самый неприятный: если человека, проснувшегося чужим, находят и забирают — то находят и забирают всех таких. И Морозов вот уже пять месяцев ходит по этому городу, служит, подписывается чужим именем и ждёт, когда за ним придут с распиской.

Он посмотрел на календарь. Второе июня, суббота. Через месяц — полгода, как он здесь.

Потом он очень аккуратно сложил лист вчетверо и убрал в тетрадь, к пуговицам, застёжке и обгоревшему уголку с обрывком чужой строки.

— Врёшь ты, Иван Иванович, — сказал он вслух, и в пустой комнате это прозвучало спокойно, почти по-домашнему. — Не по бумагам. По книге выбывших, где ты расписался своей рукой.

За окном стояла белая ночь — первая настоящая в этом году: небо не темнело вовсе, и в комнате было светло без лампы. Морозов подумал, что в такие ночи ему теперь придётся ждать темноты дольше обычного, а темнота — его единственное рабочее время.

Он открыл тетрадь на чистой странице и написал наверху, для порядка, как пишут заголовок нового производства:

«Гавриил Кондратьевич Свищов. Розыск».

И ниже, первой строкой:

«Спросить у него, как он держался первые дни».