— Он пришёл говорить, — сказал Морозов. — И договорился.

— Вот это по-нашему, — одобрил Штейн, вытирая руки полотенцем, педантично, палец за пальцем. — Кстати, о готовых ответах. Пристав из Коломенской части уже присылал справиться, скоро ли будет заключение, «потому как дело ясное — ограбление». Я велел передать, что в мастерской осталось сорок два рубля наличными и фунт золотого лома, и что грабитель, оставляющий золото, называется, по-моему, как-то иначе.

— Как же?

— Не знаю, — сказал прозектор. — Я по этой части профан. Полагаю, вы мне через неделю расскажете, и я, как всегда, узнаю о своём городе что-нибудь скверное.

Дело об убийстве гравёра Кульмана Вельяминов передал ему в производство без единого возражения — и это само по себе было сведением.

— Убийство с ограблением, Коломна, — сказал начальник отделения, подписывая. — По распределению это дело второго стола, но второй стол у меня сидит на фальшивых векселях. Берите. И, Морозов, — он поднял глаза, — вы приехали туда в семь утра, до того как часть отправила донесение. Как это вышло?

— Получил сведение накануне вечером, ваше превосходительство.

— От кого?

— От лица, назвавшегося Иваном Ивановичем.

Вельяминов посмотрел на него поверх очков долгим взглядом человека, который отлично понимает, что ему сейчас сказали ровно столько, сколько он сможет вынести.

— Занесите это в дело, — сказал он наконец. — Слово в слово. Пусть в бумаге будет хоть что-то, за чем видно, что вы не сами по себе ходите.

Морозов занёс. Строчка в протоколе вышла нелепая и, как он понимал, единственно правильная: «сведение о происшествии получено от неустановленного лица, назвавшегося Иваном Ивановичем, при личной встрече у Никольского собора». Аполлинарий Львович, переписывая набело, прочёл её дважды и посмотрел на начальника стола так, как смотрят на человека, который у всех на глазах кладёт на стол своё главное больное место.

— Александр Петрович, — сказал он вежливо. — Дозвольте совет. Вычеркните.

— Отчего же?

— Оттого, что через месяц вас об этом спросит прокурорский надзор, и вам придётся отвечать, отчего вы, получив сведение от неустановленного лица о готовящемся преступлении, не сообщили начальству немедленно, а поехали один и к утру.

— Сведение было о происшествии, а не о готовящемся преступлении, — сказал Морозов. — И спросят — отвечу.

— Как вам будет угодно, — сказал Бекетов и вывел строчку своим безукоризненным почерком, до последней буквы.

Штоля он нашёл в тот же день, в Гостином, и разговор вышел долгий.

Антиквар выслушал про Кульмана молча, снял очки и долго тёр переносицу.

— Эмиль Богданович, — сказал он наконец. — Господи, Эмиль Богданович. Я его сорок лет знаю... знал. Он мне все оправы делал. И знаете, милостивый государь, что самое скверное? Я знаю, за что его убили, и знал бы это ещё вчера, если б вы спросили.

— Спрашиваю сегодня.

— В девятьсот третьем и четвёртом годах, — сказал Штоль, — когда сибирское поступление разошлось по Петербургу, вещи эти надо было куда-то девать. Вы поймите положение: пришёл на рынок десяток предметов без бумаг, из разграбленной могилы, и всякий торговец знает, что за такое можно иметь дело с прокурорским надзором по статье о раскопках без дозволения. Продать музею — нельзя, музей спросит бумаги. Продать любителю — можно, но любителей на такое немного. И тогда придумали простую вещь, которую в нашем ремесле придумывают всегда: вещь перестала быть древностью и сделалась украшением.

— Их переделывали.

— Их оправляли, — поправил Штоль. — Бляшку в брошь, пряжку в застёжку для шали, пластинку в крышку для табакерки. Древность без бумаг — контрабанда. Брошка старинного стиля в новой золотой оправе — товар, милостивый государь, вполне законный: вон, у Фаберже целые витрины «в скифском вкусе». И делал эту работу в Петербурге не всякий. Требовался мастер, который умеет золотить, не портя патины, и умеет молчать. Таких было двое. Один умер в девятьсот девятом.

— А второй — Кульман.

— А второй — Эмиль Богданович, — кивнул антиквар. — Через его руки прошло, я полагаю, три четверти всего поступления. И он, будучи немцем и человеком порядка, каждую работу записывал в книгу: число, что принесено, что сделано, кем заказано, кому выдано. Он мне сам как-то смеялся: «Августин Иванович, у меня в книгах вся ваша торговля, вы бы поостереглись».

Морозов посидел молча, укладывая.

— То есть, — сказал он, — в его конторских книгах за третий и четвёртый годы записано, кто приносил вещи и кому они уходили.

— Всё до единой, — сказал Штоль. — Имена, числа, суммы. Это, милостивый государь, единственный документ такого рода на свете. Я знаю, что говорю: я двадцать лет в этом ремесле и другого списка не видел.

— Он у убийцы.

— Значит, — тихо сказал антиквар, — теперь кто-то знает, у кого искать. Все сорок восемь.

Морозов не поправил его насчёт числа. Он только отметил, что Штоль сказал «сорок восемь» так же спокойно, как вчера сказал человек у канала, — и что, стало быть, полное число знают в этом городе по меньшей мере двое, а он до вчерашнего дня не знал ни одного.

— Августин Иванович. Кто ещё знал про эти книги?

— Всякий, кто в те годы носил ему работу, — сказал Штоль. — То есть человек десять торговцев, из которых половина умерла. И, разумеется, тот, кто приносил ему сами вещи. — Он помолчал. — Я вам скажу больше. В феврале Эмиль Богданович был у меня и спрашивал, что бы я сделал на его месте, ежели бы у меня хранились бумаги, за которые дают деньги нехорошие люди. Я ему ответил, как ответил бы всякому: сожгите, голубчик, и спите спокойно. — Антиквар отвернулся к витрине. — Он не сжёг. И вот я третий день думаю: а был ли мой совет добрым? Ежели бы он сжёг, он был бы жив. А ежели бы он сжёг, вы бы никогда не узнали, у кого эти вещи. Выбирать между живым стариком и вашим списком мне, слава богу, не пришлось — за меня выбрал тот, кто взял гирьку.

Круг он очерчивал два дня, и вышел он неожиданно тесным.

Жильё Кульмана — две комнатки над мастерской — обыскали в первый же день. Порядок в них стоял немецкий: бельё стопками, счета на гвоздике, письма от дочери перевязаны лентой по годам. Ничего не тронуто, никаких следов чужого. Убийца в квартиру не поднимался — он взял то, за чем пришёл, внизу, и ушёл. Стало быть, знал не только про книги, но и про то, где именно они стоят.

Первое: Кульман открыл дверь сам, поздно вечером, и позволил гостю стоять за спиной. Второе: гость искал не золото и не броши, а книги за конкретные годы — стало быть, знал об их существовании и знал, что записано именно там. Третье: он унёс пять томов подмышкой и ушёл через проходной двор.

Круг знающих о книгах был мал по природе своей. Морозов расписал его столбцом.

Дочь в Ревеле — отпадала: приезжала на Рождество, живёт третий год замужем.

Ученик, рыжий Федя, семнадцати лет: доступ имел, о книгах знал, роста нужного. Мотив? Ни малейшего. Денег и золота не взял, хотя знал, где лежит и то и другое. Морозов, впрочем, взял его в оборот основательно — не как подозреваемого, а как свидетеля, который прожил при покойном три года и видел всё, чего не видел никто.

И Федя дал больше всех.

Оказалось: за последние два месяца к хозяину дважды приходили расспрашивать про старую работу. В первый раз — в феврале, «господин пожилой, тихонький, в перчатках»; сидел недолго, хозяин после его ухода был не в духе и вечером сжёг в печке какие-то бумаги. Во второй раз — на Фоминой неделе, в апреле: пришли двое, молодые, «из хороших», один говорил, другой молчал; предлагали хозяину деньги — Федя слышал через дверь, как называли пятьсот рублей, — а хозяин, обыкновенно вежливый, вдруг закричал на них по-немецки и выставил вон.

— За что деньги-то давали, не слыхал?

— Слыхал, — сказал Федя. — За книги. Тот, что говорил, всё повторял: «мы у вас их купим, вам-то они на что». А хозяин им: «на то, что я на них расписался».