Первое, что я увидела, открыв глаза, был незнакомый мужчина, который стоял у окна и спокойно читал мои документы о разводе.

По крайней мере, именно так я поняла происходящее через несколько секунд, когда перестала пытаться вспомнить, где находится потолок моей квартиры, почему вместо него надо мной темное дерево с резными балками и с какой стати на мне ночная рубашка, которой у меня никогда не было.

Мужчина перелистнул страницу.

— Подпись поставишь сама, — сказал он, не поворачиваясь. — Я не стану просить Совет признать твою прежнюю печать действительной после вчерашнего.

У него был низкий голос человека, который давно принял решение и теперь обсуждал не само решение, а порядок его исполнения.

Я лежала неподвижно.

В моей квартире не было резного потолка.

Не было массивной кровати с четырьмя высокими стойками.

Не было узких окон с матовыми стеклами, за которыми серел незнакомый рассвет.

И совершенно точно не было мужчины ростом под метр девяносто, одетого в темный сюртук с серебряной застежкой у горла.

Последнее, что я помнила, происходило в старом доходном доме на Таганской.

Я приехала туда вечером, потому что подрядчик уверял, будто трещина в несущей стене появилась еще при прежних владельцах. Он лгал. По кладке было видно, что проем расширяли недавно, причем настолько бездарно, что верхний ряд кирпича держался почти на честном слове.

Я успела отойти к лестнице.

Потом раздался звук, который я за пятнадцать лет работы научилась ненавидеть: короткий сухой треск из глубины стены.

Дальше память обрывалась.

Не болью.

Не падением.

Просто отсутствием следующего кадра.

Я подняла руку и сразу замерла.

Кисть была не моя.

Пальцы тоньше. Ногти длиннее, аккуратно подпилены. На безымянном пальце темное кольцо с почти черным камнем.

Я медленно повернула ладонь.

На запястье вместо старого белого шрама, который остался у меня после неудачного знакомства с разбитым оконным стеклом, была чистая светлая кожа.

Мужчина у окна закрыл папку.

Я опустила руку на одеяло прежде, чем он обернулся.

Его лицо я видела впервые, но тело, в котором находилась, отреагировало раньше сознания: пальцы сами сжали ткань.

Не страх. Скорее остаточная память о привычной осторожности.

Это мне понравилось еще меньше.

Мужчина был лет тридцати семи, может, немного старше. Темные волосы, прямой нос, тяжелый подбородок и слишком спокойный взгляд человека, привыкшего замечать то, что остальные предпочитали не показывать. Красивым его можно было назвать без труда, но меня сейчас значительно сильнее интересовало другое.

Он смотрел так, будто уже обнаружил первую ошибку в моих показаниях, хотя я еще ничего не успела сказать.

— Как ты себя чувствуешь?

Вопрос прозвучал почти буднично.

— Нормально.

Голос оказался чужим.

Я услышала его и едва не сбилась. Ниже моего, мягче, без привычной хрипотцы после нескольких часов на объекте.

Мужчина подошел ближе.

— Нормально?

— Насколько это слово вообще подходит к ситуации.

Он остановился у кровати.

По выражению его лица невозможно было понять, понравился ли ему ответ.

— Какой именно ситуации?

Плохой вопрос.

Точнее, хороший. Слишком хороший.

Я понятия не имела, какую ситуацию он считал очевидной.

— Я проснулась и пока не понимаю, что произошло.

Это было правдой. Небольшой кусок правды в подобных обстоятельствах всегда безопаснее длинной выдумки.

Мужчина не отвел взгляда.

— Что ты помнишь?

— Сейчас?

— До того, как очнулась.

Я выдержала паузу, хотя внутри уже начинала собираться холодная, очень рациональная паника.

Главное правило при обследовании аварийного здания: если не понимаешь, что происходит, не двигайся быстрее, чем успеваешь оценивать последствия.

Пожалуй, оно подходило и здесь.

— Обрывки.

— Какие?

— Я бы сначала хотела понять, где нахожусь.

Его лицо едва заметно изменилось.

Если бы я не привыкла годами разговаривать с заказчиками, которые пытались скрыть самовольную перепланировку, я могла бы это пропустить.

Не удивление.

Настороженность.

— У себя дома.

Я посмотрела вокруг.

— Это мой дом?

— Наш.

Вот это прозвучало хуже.

— Наш?

Мужчина перевел взгляд на мою левую руку.

На кольцо.

Потом снова на меня.

— Ивара, — произнес он медленно. — Ты можешь объяснить, что именно пытаешься сделать?

Имя ничего мне не говорило.

Зато теперь у меня имелись две новые неприятности.

Меня звали Иварой.

А мужчина считал этот дом нашим.

Я коснулась кольца большим пальцем.

— Видимо, могу спросить, кто ты.

На этот раз он не сумел полностью скрыть реакцию.

Не испугался, не повысил голос, не начал звать кого-нибудь на помощь. Просто стал неподвижнее, и от этого в комнате вдруг сделалось значительно теснее.

— Повтори.

— Кто ты?

Он поставил папку на небольшой столик у кровати.

Очень аккуратно.

И только потом ответил:

— Твой муж.

Я почти рассмеялась.

Не потому, что было смешно.

Просто иногда реальность делает настолько резкий поворот, что нормальной реакции у организма не остается.

Мужчина, к счастью, не принял это за веселье.

— Как меня зовут?

Я посмотрела на него.

По голосу было ясно: проверка началась.

— Не знаю.

— Мое имя.

— Я поняла вопрос.

Он приблизился еще на шаг.

— Как называется этот дом?

— Не знаю.

— Где мы живем?

— Полагаю, здесь.

Ответ ему не понравился, но он сдержался.

— Какой сейчас месяц?

Я хотела спросить, какого года, но вовремя решила, что не стоит увеличивать число подозрительных ответов быстрее необходимого.

— Не помню.

— Имя твоего отца?

— Не помню.

Он несколько секунд молчал.

Я впервые смогла рассмотреть его одежду внимательнее. Сюртук был явно форменным, хотя никаких знакомых знаков различия я не видела. На левом запястье узкий металлический браслет, на воротнике вышит небольшой знак: круг, пересеченный вертикальной линией.

Оружия на виду не было.

Это не означало, что его нет.

— А свое имя ты помнишь? — спросил он.

Опасная развилка.

Сказать настоящее?

Назвать то, которое он уже произнес?

Я могла не знать ничего о происходящем, но одну вещь понимала отчетливо: человек передо мной наблюдал не за ответами, а за несоответствиями между ними.

Если я скажу "Лада Арсеньева", объяснять придется слишком многое.

— Ивара, — ответила я.

Он не расслабился.

— Фамилия?

Я молчала дольше, чем следовало.

— Не помню.

Теперь он точно понял, что ситуация хуже, чем ему хотелось.

Ренар, хотя тогда я еще не знала его имени, повернулся к двери.

— Карен!

Дверь открылась почти сразу.

В комнату вошел мужчина лет пятидесяти в сером жилете. Его лицо выразило облегчение, когда он увидел меня сидящей.

— Госпожа пришла в себя?

— Как видишь. Позови Сару. И никого больше.

— Да, господин Тальв.

Тальв.

Фамилия.

Я запомнила.

Мужчина в сером исчез за дверью.

Мой предполагаемый муж снова посмотрел на меня.

— Это имя тебе знакомо?

— Тальв?

— Да.

— Нет.

Он подошел к окну, но теперь не смотрел наружу.

— Меня зовут Ренар Тальв.

Я повторила имя про себя.

— А меня?

— Ивара Келл-Тальв.

Келл-Тальв.

Значит, при браке фамилию не заменяли полностью или здесь действовало какое-то другое правило.

Ренар словно ждал, что я продолжу.

Я не стала.

— Два года назад мы поженились, — сказал он. — Три недели назад ты потребовала развод. Я согласился. Сегодня утром мы должны были поставить окончательные подписи.