А рядом со мной — больно. Всегда. Даже когда я молчу. Даже когда меня нет в комнате — мой призрак, моя тень, память обо мне делают ей больно. Потому что я — это три года невысказанного, три года «давай не сейчас», три года медленного, тихого, незаметного предательства.

Я отворачиваюсь. Иду к берегу. Спускаюсь по деревянной дорожке к воде. Стою на мокром песке, и волны лижут носки моих кроссовок, и мне всё равно.

Вечером — барбекю на веранде. Снова стол, снова вино, снова двенадцать человек и разговоры, в которых я участвую поверхностно, как актёр, играющий массовку. Кирилл сидит рядом с Соней. Не напротив, как я за обедом, а рядом — плечо к плечу, на расстоянии, которое говорит «я здесь» без слов. Он подливает ей вино. Она благодарит кивком. И этот кивок — обыкновенный, бытовой — скручивает во мне что-то, о существовании чего я не знал. Не ревность. Ревность — это когда ты боишься потерять. Я уже потерял. Это — другое. Это осознание, что кто-то другой делает для неё то, что я не делал, когда имел право.

Подливает вино. Господи. Как давно я подливал ей вино?

Ночью я не сплю. Лежу в темноте и слушаю дом: скрип дерева, шорох ветра, далёкий плеск воды. За стеной — тишина. За тремя дверями — Соня. Она тоже, наверное, не спит. Или спит — спокойно, глубоко, потому что научилась спать без меня.

Два дня. Осталось пять.

Я поворачиваюсь на бок и закрываю глаза, и за закрытыми веками стоит она — маленькая, рыжеволосая, с планшетом в руках и чужой улыбкой на губах, — и я думаю: может, Лёша ошибся. Может, это не незаконченная история. Может, она закончена — для неё. И только я — по инерции, по привычке, по глупости — всё ещё переворачиваю страницы книги, в которой давно поставлена точка.

Засыпаю под утро. Мне снится кабинет нотариуса. Но в этот раз Соня оборачивается.

Она оборачивается, и у неё красные глаза, и она говорит: «Почему ты не остановил меня?»

Просыпаюсь в поту. Шесть утра. За окном — рассвет, тихий, акварельный.

Третий день.

I

Третий день начинается с солнца — настоящего, яркого, без облачной вуали, — и дом просыпается раньше обычного, потому что свет заливает комнаты, как вода — затопленный подвал. Не спрятаться.

Я спускаюсь на кухню в семь, и Соня уже там.

Впервые — раньше меня. Она сидит у окна с чашкой чая и планшетом, и рисует. Стилус движется по экрану — короткие, точные штрихи, — и я вижу контур: кот. Круглый, полосатый, с хвостом-вопросительным знаком. Тот самый кот-путешественник, о котором говорил Лёша.

Она не слышит, как я захожу. Или слышит — и не реагирует. Я стою в дверном проёме секунду, две, три — и смотрю. Утренний свет падает на неё сбоку, и рыжие волосы вспыхивают медью, и веснушки на переносице кажутся золотыми, и она — красивая. Она всегда была красивая, но сейчас это слово ощущается иначе: не как констатация, а как утрата. Красивая — и не моя.

Иду к кофемашине. Шум помола — она поднимает голову.

— Доброе утро, — говорит она. Нейтрально. Но — первой. Вчера первым говорил я.

— Доброе, — отвечаю. — Кот?

Она смотрит на планшет, потом на меня — быстро, оценивающе, решая, стоит ли отвечать.

— Кот, — говорит наконец. — Серия для «Самоката». Двенадцать иллюстраций. Дедлайн через месяц.

— Он хороший. Кот. — Я киваю на экран. — У него глаза немного грустные. Как у твоих сов.

Она замирает. Не движется, не отвечает — просто замирает, как будто мои слова задели что-то, что она не ожидала. Потом — медленно, осторожно:

— Ты помнишь про сов?

— Я всё помню.

Тишина. Кофемашина шипит, выдавливая эспрессо в чашку. За окном чайка кричит над заливом. Соня смотрит на меня — и в этот раз в её глазах нет бетона. Есть что-то живое, что-то хрупкое, что мелькает и исчезает, как рыба под поверхностью воды.

— Это ничего не меняет, Марк, — говорит она тихо. Не жёстко. Не зло. Просто — констатация. И я знаю, что она права. Помнить — недостаточно. Я помнил всегда. Даже когда не приходил на годовщину, я помнил, как она смеётся. Даже когда задерживался до полуночи, я помнил запах её шампуня. Память не равна присутствию. Я присутствовал в воспоминаниях — и отсутствовал в реальности.

— Я знаю, — говорю.

Она опускает глаза к планшету. Стилус снова касается экрана. Разговор окончен.

Я беру кофе и выхожу на веранду, и утренний воздух — холодный, сосновый, с привкусом моря — обжигает лёгкие. Сажусь на починенные мною качели. Они не скрипят. Хоть что-то я могу починить.

II

Днём Лёша объявляет барбекю — «неформальный, разминочный, свадебный ещё впереди». Все выходят на задний двор: длинный стол под навесом, гирлянды, которые Даша развесила утром, колонка с музыкой — что-то ненавязчивое, инди-фолк, гитары и тихий женский голос.

Солнце греет, и впервые за три дня атмосфера по-настоящему расслабленная. Люди пьют, разговаривают, кто-то играет в бадминтон на лужайке. Ника притащила настольную игру и азартно объясняет правила Игорю, который слушает с выражением человека, решающего дифференциальное уравнение. Петя и Маша целуются на скамейке у сосны — не напоказ, а просто так, потому что могут, потому что они вместе, потому что между ними нет пропасти, которую один из них вырыл собственными руками.

Я стою у мангала с Лёшей. Переворачиваю куриные крылья. Пью пиво из бутылки. Делаю вид, что мне нормально.

Мне не нормально.

Потому что Кирилл сидит рядом с Соней — снова, — и они разговаривают, и я слышу обрывки: что-то про иллюстрацию, про стиль, про заказчика, который хочет «больше динамики в композиции». Профессиональный разговор. Коллегиальный. Безобидный.

Но его рука лежит на спинке её стула.

Не на ней — на стуле. Это важное различие. Он не касается её. Он обозначает пространство. Очерчивает территорию — не агрессивно, не собственнически, а мягко, по-мужски, тем языком тела, который женщины читают мгновенно, а мужчины — только если этот жест направлен на их женщину.

Она не была моей женщиной уже три месяца. Но тело — тело не знает. Тело помнит каждое прикосновение, каждый раз, когда моя рука лежала на спинке её стула, и каждый раз, когда она чуть откидывалась назад, и мои пальцы касались её плеча, и она не убирала — просто оставалась, и это ощущение — хлопок между лопатками, волосы на затылке, тепло — было домом.

— Ты сейчас сломаешь ту бутылку, — говорит Лёша негромко.

Я смотрю вниз. Мои пальцы сжимают бутылку так, что костяшки белые. Разжимаю. Делаю глоток. Пиво тёплое и горькое.

— Он кто? — спрашиваю.

— Кирилл? Дизайнер. Иллюстратор. Работает в студии, с которой Соня делает серию. Даша их познакомила, кажется, месяц назад.

— Месяц, — повторяю. Месяц — это ничто. Месяц — это тридцать дней. Мне понадобилось тридцать дней, чтобы понять, что я хочу провести с Соней жизнь. Кому-то другому может понадобиться столько же.

— Они не вместе, — говорит Лёша, читая мои мысли с точностью, которая раздражает. — Насколько я знаю. Но он старается.

— Вижу.

— И ты — тоже старайся. Только в другую сторону. Не конкурируй. Просто — будь. Будь тем Марком, которого она любила.

— Она любила Марка, который смотрел на неё, — говорю я, не отрывая взгляда от мангала. — А я — Марк, который отвернулся. Это разные люди.

— Нет. Это один человек. Ты просто забыл. Вспоминай.

Лёша забирает у меня лопатку, отправляет меня «отдохнуть, ради бога, у тебя лицо как у человека, которого заставили решать интегралы», и я иду к столу, сажусь — не рядом с Соней, не напротив, а по диагонали, на расстоянии, которое позволяет мне видеть её, не таращась.

Часы идут. Солнце катится к закату. Вино льётся. Голоса становятся громче, смех — свободнее. Маша рассказывает историю о том, как они с Петей встречали Новый год в Стамбуле и заблудились в Гранд-базаре, и Петя купил ковёр, который до сих пор не влезает ни в одну комнату. Все смеются. Соня тоже — и в этот раз смех ближе к тому, прежнему, на вдохе.