— У тебя в одиннадцать — звонок с подрядчиком по фасадам. В двенадцать — встреча с заказчиком. В два — ты обещал посмотреть визуализации Ромы. — Она смотрит на меня, и в её взгляде мелькает то, что мелькает у всех, кто знает: осторожное сочувствие, замаскированное под деловитость. — Кофе?

— Уже пил.

— Ты всегда уже пил. Я всё равно принесу.

Настя уходит. Я захожу в свой кабинет, и он встречает меня запахом бумаги и дерева, и чертежами на стене, и макетом жилого комплекса на столе — крошечные деревья, крошечные скамейки, крошечные люди, которым никогда не будет одиноко, потому что они из пластика.

Звонок с подрядчиком. Встреча с заказчиком. Визуализации Ромы. Обед, который я пропускаю. Ещё один звонок. Ещё одна визуализация. Ещё один день, который я заполняю работой, как заполняют цементом трещину в стене, — не чтобы починить, а чтобы не видеть.

В семь вечера я всё ещё в офисе. За окном — апрельский Петербург, белые ночи ещё не начались, но уже чувствуются: темнеет позже, чем нужно, и город задерживает дыхание в этом предвкушении. Все ушли. Я сижу над планировкой третьего этажа и двигаю перегородки на экране, и каждая перегородка — это стена, а каждая стена — это граница, а каждая граница — это то, что я строил между собой и Соней, пока она не сказала «хватит».

Телефон вибрирует. На экране — «Лёша Таганцев». Фотография: широкое лицо, борода, глаза, в которых навсегда застрял двадцатилетний раздолбай, несмотря на тридцать три года и собственный строительный бизнес.

Лёша — мой лучший друг с университета. Единственный человек, который после развода не стал обращаться со мной как с хрупким предметом. Он просто звонил каждый вторник и четверг, говорил «ну что, живой?», выслушивал моё «угу» и рассказывал какую-нибудь ерунду из своей жизни, пока я не начинал дышать ровнее.

— Живой? — говорит он.

— Угу.

— Угу — это не ответ. Угу — это звук, который издаёт человек, забывший, что у него есть голосовые связки. Как дела, Северов?

— Работаю.

— В семь вечера в пятницу. Ты работаешь. В пятницу. Вечером. Марк, ты в курсе, что нормальные люди в это время пьют пиво, смотрят сериалы, занимаются сексом?

— Я в курсе.

— Но предпочитаешь двигать перегородки на мониторе. Слушай, — голос Лёши меняется, становится тем особенным «слушай», после которого обычно следует что-то, от чего я буду долго и мучительно отказываться, — у меня к тебе дело.

— Нет.

— Ты даже не дослушал.

— Мне не нужно дослушивать. Ты сейчас скажешь «поехали куда-нибудь» или «познакомлю тебя с кем-нибудь», и на оба варианта ответ — нет.

— Третий вариант. Я женюсь.

Пауза. Я откидываюсь в кресле и смотрю на телефон так, будто он только что заговорил по-японски.

— Ты женишься.

— Я женюсь. На Даше. Помнишь Дашу?

Помню. Даша — маленькая, звонкая, с короткой стрижкой и привычкой говорить то, что думает, секунды за три до того, как успевает подумать, стоит ли это говорить. Они встречаются два года. Я всё ждал, когда Лёша перегорит — как перегорал со всеми до неё, — но он не перегорел. Наоборот: стал спокойнее, тише, и в его «Даша сказала» зазвучало то, что я когда-то слышал в собственном голосе, когда говорил «Соня считает».

— Помню. Поздравляю. Серьёзно, Лёш. Рад за тебя.

— Спасибо. Теперь слушай. Свадьба — через три недели. Да, я знаю, быстро. Даша не хочет большое торжество, я не хочу большое торжество, мы оба хотим — загородный дом, двадцать человек, шашлыки, природа, без тамады и конкурсов с воздушными шарами. У моего дяди — дом в Комарово, на берегу, здоровый такой, с верандой и баней. Гости приезжают в среду, свадьба в субботу, в воскресенье все разъезжаются. Пять дней. Отдохнёшь, подышишь, поешь нормальной еды.

— Лёша…

— И ты — мой свидетель. Не обсуждается. Ты — мой лучший друг, ты будешь стоять рядом, когда я буду нести чушь про «в горе и в радости», и ты будешь держать кольца, и ты будешь пить со мной виски вечером накануне, и это не просьба, Марк. Это факт.

Я молчу. За окном по Неве ползёт прогулочный кораблик, освещённый гирляндами, и с него доносится музыка — что-то попсовое, неразборчивое, навязчиво весёлое.

— Я не уверен, что я сейчас подхожу на роль свидетеля на свадьбе, — говорю наконец. — Разведённый мужик на свадьбе — это как зонтик на пляже. Технически присутствует, практически — портит вид.

— Чушь, — говорит Лёша без тени сомнения. — Ты — лучший мужик, которого я знаю. То, что ты налажал в браке, не делает тебя плохим свидетелем. Это делает тебя — опытным. Приедешь и будешь следить, чтобы я не повторял твоих ошибок. Мотивационный антипример.

Я невольно выдыхаю через нос — не совсем смех, но где-то рядом. Лёша это слышит и добивает:

— Среда, двадцать третье апреля. Я пришлю адрес. Комарово, двадцать минут от Зеленогорска. Привези нормальную куртку — там ветер с залива. И Марк?

— Что?

— Тебе нужно выйти из этой квартиры. Ты и сам это знаешь.

Он кладёт трубку, не дожидаясь ответа. Лёша всегда так делает — говорит последнее слово и исчезает, оставляя тебя наедине с тем, что он сказал, и с пониманием, что он прав.

Я сижу в тишине офиса и думаю: пять дней. Пять дней в чужом доме, среди людей, которые будут пить, смеяться, праздновать чужое начало. А я буду сидеть с бокалом и вспоминать своё, потому что я не умею иначе — не умею быть в местах, где любовь, и не думать о том, как я свою профукал.

Но Лёша прав. Мне нужно выйти из этой квартиры.

Я закрываю ноутбук. Выключаю свет. Иду домой через апрельский город, который пахнет мокрым асфальтом и надеждой, которой у меня нет.

II

Три недели пролетают как один длинный рабочий день — или, скорее, как одна длинная рабочая ночь, потому что я по-прежнему не сплю нормально, и дни склеиваются в одну непрерывную полосу чертежей, встреч, кофе и тишины.

В среду утром я бросаю в багажник спортивную сумку — джинсы, свитера, рубашка на свадьбу, куртка, — сажусь в машину и еду на север. Петербург кончается неожиданно, как всегда: только что были дома, пробки, светофоры, — и вот уже сосны, дорога сужается, и навигатор говорит «через восемьсот метров поверните направо» голосом, который вежливее, чем что-либо, что я слышал от живых людей за последние три месяца.

Комарово. Залив. Дом дяди Лёши — не дом, а деревянный дредноут: двухэтажный, тёмно-коричневый, с широкой верандой, обвитой диким виноградом, и крышей, на которой сидит толстая чайка с выражением хозяина. Участок спускается к воде, и за соснами блестит Финский залив — серый, холодный, красивый, как всё в этом городе и его окрестностях.

На подъездной дорожке — три машины. Значит, я не первый. Лёша, наверное, приехал вчера — готовить дом. Я глушу мотор, достаю сумку и иду к крыльцу.

Дверь открыта. Из дома доносится музыка — что-то джазовое, негромкое — и запах жареного лука. Я захожу в просторную прихожую: дерево, вешалки, чьи-то кроссовки у стены, зеркало, в котором я вижу себя — тёмные волосы, которые пора стричь, трёхдневная щетина, куртка, под глазами тени, которые три месяца назад были кругами, а теперь стали просто частью лица.

— Северов! — Лёша вылетает из кухни с лопаткой в руке, в фартуке с надписью «Шеф сказал», и обнимает меня так, что сумка падает на пол. Он пахнет луком, одеколоном и необъяснимым оптимизмом, который всегда вызывал у меня лёгкую зависть и искреннее восхищение. — Приехал. Живой. С вещами. Я почти не верил.

— Ты мне не оставил выбора.

— Правильно. Выбор тебе противопоказан. Последний раз, когда тебе дали выбор, ты выбрал проект в Мурине вместо годовщины свадьбы.

Это больно. Не потому что Лёша хочет сделать больно — а потому что он говорит правду. Я действительно выбрал проект в Мурине вместо годовщины. Третьей. Соня накрыла стол, зажгла свечи, надела то зелёное платье, в котором она похожа на лесную нимфу. А я позвонил в восемь вечера и сказал: «Заказчик перенёс дедлайн, мне нужно остаться.» Она сказала: «Ладно.» Тихо, ровно. Она всегда говорила «ладно» — и каждое «ладно» было маленькой смертью, которую я не замечал.