Через час Антон засыпает на диване. Вика сидит на кухне, пьёт чай с Дашей, говорит: «Это давно копилось. Работу потерял три недели назад. Не сказал мне. Я узнала от его матери». Даша кивает. Тамара Ивановна — узнала про вазу, не расстроилась: «Она всё равно кривая была, я её с восемьдесят седьмого года ненавидела, он мне услугу оказал».

Вечером — настольная игра. Дашина идея: «Имаджинариум, у мамы в шкафу, я нашла, давайте, нам нужно что-то… нормальное». Мы садимся за стол — все, кроме Антона (спит) и Вики (рядом с Антоном, на стуле, с книгой). Пять человек: Лёша, Даша, Соня, Кирилл, я.

Имаджинариум — игра про ассоциации. Один игрок кладёт карту и произносит фразу, остальные выбирают из своих карт ту, что подходит, и все голосуют, угадывая исходную. Игра на воображение. На понимание. На то, насколько ты знаешь человека напротив.

Первый раунд — Дашин. Она кладёт карту (сюрреалистическая картинка — дом с окнами, в которых вместо стёкол — глаза) и говорит: «Он смотрит, но не видит». Лёша угадывает сразу. Они переглядываются. Смеются. Лёша говорит: «Мы с ней на одной волне, это нечестно». Даша говорит: «Это не волна, это шесть лет, Таганцев».

Второй раунд — мой. Я тяну карту. Смотрю на неё — акварельный пейзаж: дерево в поле, пустое, без листьев, и под ним — тень, которая не совпадает с деревом. Тень — другой формы. Другого дерева. Того, которого нет.

— Тень того, что было, — говорю я.

Голосуют. Соня — единственная, кто угадывает мою карту. Она кладёт свою — и на ней: фигура, уходящая по дороге, спиной к зрителю, и за ней — длинная тень, непропорционально длинная, тянущаяся обратно. Я смотрю на её карту. Она смотрит на мою. На секунду — одну секунду — мы снова те, кем были: два человека, которые понимают друг друга без слов. Которые читают тень и знают, чьё она дерево.

— Как ты угадала? — спрашивает Лёша.

Соня пожимает плечами.

— Потому что я знаю, как он думает, — говорит она. Ровно. Без эмоции. Как факт.

Игра продолжается. Мы с Соней угадываем друг друга — каждый раз. Каждый раунд. Как будто нас соединяет провод, который не перерезали — только вытащили из розетки. И сейчас — на этот вечер — кто-то снова включил ток.

Лёша замечает. Даша — замечает. Кирилл — молчит, пьёт вино, играет спокойно, но я вижу: он тоже замечает. И в его взгляде — не ревность. Понимание. Понимание человека, который сам прошёл через это и знает, как выглядит — провод, из которого ещё не ушло электричество.

Игра заканчивается к одиннадцати. Мы убираем карты. Даша моет чашки. Лёша уносит стулья. Кирилл прощается и уходит наверх. Соня стоит у стола, складывает коробку с игрой, и я стою рядом — не рядом-рядом, в метре, но рядом, — и мы оба молчим, и в этом молчании — проблеск. Не надежда. Не обещание. Проблеск. Как свет в пятом развороте — после мрачного четвёртого.

— Спокойной ночи, — говорит она.

— Спокойной ночи, — говорю я.

Она уходит. Я поднимаюсь. Коридор. Её дверь. Моя дверь.

Я останавливаюсь перед её дверью. Снова. Как вчера. Как тогда — в декабре. Стою.

Но на этот раз — тихо, через закрытую дверь — говорю одно слово:

— Будь.

Тишина. Долгая. Я уже разворачиваюсь, уже беру ручку своей двери, — когда слышу. Голос. Тихий. Из-за двери.

— Буду.

Одно слово. Её голос — через дерево двери, через темноту, через всё, что между нами. Ответ, которого я ждал восемь месяцев, три месяца, пять дней. Ответ, которого не заслуживал — и который получил.

Я захожу в свою комнату. Ложусь. Впервые за три месяца — засыпаю до полуночи.

Шестой день. Суббота. День свадьбы.

Утро начинается с хаоса — радостного, шумного, того хаоса, который бывает только перед большими событиями, когда всё одновременно и ничего не готово. Тамара Ивановна командует на кухне — голос её раскатывается по дому, как гром по равнине: «Лёша, не трогай пирог! Даша, где салфетки, те, кремовые, с вензелями? Кто поставил стулья не так?!» Даша бегает между верандой и садом с охапкой цветов — белые розы, полевые травы, какие-то зелёные ветки, название которых я не знаю и, честно говоря, не стремлюсь узнать. Антон — протрезвевший, тихий, виноватый — расставляет стулья на поляне. Вика помогает ему молча. Между ними — тишина, но другая, чем вчера: не разрыв, а шов. Кирилл вешает гирлянду из лампочек между двумя соснами. Я стою в гостиной перед зеркалом и пытаюсь завязать галстук.

Не получается. Три раза — не получается. Руки не слушаются, и узел выходит кривой, и я думаю: раньше Соня завязывала. Она стояла напротив, на цыпочках — потому что я выше на голову, — и завязывала, и говорила: «Ты единственный архитектор в мире, который не умеет сделать симметричный узел», — и я смотрел на её макушку, рыжую, с завитком у виска, и думал, что мне повезло. Думал — и не говорил. Ни разу не сказал.

— Дай. — Лёша. В дверях. В костюме — тёмно-синем, хорошем, дорогом, который Даша выбирала три месяца. В расстёгнутом. Без галстука. С паникой в глазах. — Марк, у меня руки трясутся. Я не могу застегнуть запонку. Как застёгивать запонку? Кто придумал запонки? Зачем они нужны? Почему нельзя пуговицы?

Я забываю про свой галстук. Подхожу к нему. Беру его руку — большую, медвежью, с пальцами, которые дрожат так, что запонка в них пляшет. Застёгиваю. Правую, левую. Поправляю манжеты. Застёгиваю пиджак. Отхожу на шаг. Смотрю.

— Ты выглядишь как человек, — говорю я.

— Я выгляжу как человек, который сейчас умрёт, — говорит Лёша. — Марк, скажи мне что-нибудь. Что-нибудь полезное. Ты же умный.

— Ты любишь Дашу?

— Что за вопрос? Конечно, люблю. Я люблю её больше, чем щуку. Чем обе щуки. Чем все щуки мира.

— Тогда выйди туда и скажи ей это. Без щук.

Он смотрит на меня. Потом — смеётся. Громко, как умеет только он. Обнимает меня — снова крепко, снова по-медвежьи, снова рёбра.

— Спасибо, Северов. Ты — лучший шафер из возможных.

— Я единственный шафер из возможных.

— Именно поэтому — лучший.

Он уходит. Я стою перед зеркалом. Галстук — всё ещё кривой. Я развязываю его. Завязываю снова. Четвёртая попытка. Получается. Не идеально — но получается.

В этом акте — застегнуть запонку, поправить манжет, сказать «ты выглядишь как человек» — я нахожу что-то, что потерял. Не знаю, как это назвать. Может быть — способность быть нужным. Способность быть рядом. Не для себя — для другого. Просто — быть.

Церемония — в четыре часа дня. На поляне у залива.

Погода — как по заказу, как бывает в петербургском апреле раз в десятилетие: солнце, ветер с залива, но тёплый, небо — высокое, чистое, с редкими облаками, которые движутся медленно, как корабли. Поляна — та самая, где я стоял и мерил расстояние до Сони. Сейчас на ней — ряды стульев, белые, с бантами, арка из живых цветов (Дашины розы, Тамарины георгины, что-то полевое и нежное, чего я не знаю), дорожка из ткани — кремовой, с лепестками. Всё — просто, красиво, настоящее. Без пафоса. Без фальши.

Гости — немного, человек двадцать. Дашины и Лёшины родители, братья-сёстры, несколько друзей. Я стою рядом с Лёшей — справа, на полшага сзади, как положено шаферу. Лёша — бледный под загаром, руки за спиной, сжатые в кулаки. Я кладу ему руку на плечо. Он не оборачивается, но его плечо — расслабляется. На сантиметр.

Музыка. Гитара — кто-то из Дашиных друзей, живая, негромкая. Даша идёт по дорожке — в белом, простом, длинном, с букетом, который она собрала сама. Она улыбается. Не для фотографий — для Лёши. Только для Лёши. И Лёша — я вижу сбоку — перестаёт дышать. Буквально. На три секунды. Потом вдыхает — глубоко, шумно, судорожно — и его глаза блестят, и он говорит, тихо, так, что слышу только я:

— Боже мой.

Церемония. Регистратор — женщина с мягким голосом и папкой, которая объявляет то, что объявляют: о свободной воле, о взаимном решении, о союзе. Слова — знакомые, казённые, тысячу раз слышанные — и всё равно работающие, потому что за ними стоят два человека, которые выбрали друг друга.