Ручка лежит на столе — обыкновенная, чёрная, с логотипом нотариальной конторы на колпачке. Я смотрю на неё и думаю о том, что через минуту этот кусок пластика сделает то, чего мы оба не смогли за пять лет: поставит точку.

В кабинете пахнет кофе и чужой жизнью. Нотариус — сухонькая женщина с аккуратным пучком и очками на цепочке — перекладывает бумаги, выравнивает их по краю стола с хирургической точностью. Она делала это тысячу раз. Для неё мы — просто дело номер сто двадцать семь дробь два, четверг, пятнадцать тридцать, между чьим-то завещанием и чьей-то доверенностью.

Соня сидит напротив.

Не рядом — напротив. Полтора метра полированного дерева между нами, и эти полтора метра — самое честное расстояние, которое мы допустили за последний год. Когда жили вместе, дистанция была больше. Просто измерялась не в сантиметрах.

Она не плачет.

Я ждал слёз — не потому что хотел их, а потому что слёзы были бы хоть каким-то доказательством, что ей больно. Что всё это — не хирургическая процедура, после которой она встанет и пойдёт дальше, даже не хромая. Но Соня сидит с прямой спиной, руки сложены на коленях, взгляд — на нотариуса. Не на меня. Она перестала смотреть на меня задолго до этого кабинета.

На ней серое пальто. То самое, которое мы покупали вместе в ноябре, три года назад, на Большом проспекте. Она тогда крутилась перед зеркалом и спрашивала: «Не слишком скучный цвет?» А я сказал: «На тебе нет скучных цветов.» Она засмеялась, и продавщица посмотрела на нас с тем выражением, с каким люди смотрят на чужое счастье — с лёгкой, необидной завистью.

Сейчас пальто сидит на ней иначе. Или это она стала другой.

— Марк Алексеевич, — нотариус поднимает на меня глаза, — вы ознакомились с текстом соглашения?

— Да, — говорю я. Голос звучит нормально. Я три месяца репетировал нормальный голос — оказывается, получается.

— Софья Дмитриевна?

— Да. — Соня кивает, коротко и точно. Ни одного лишнего движения. Она всегда была такой — собранной, аккуратной в жестах. Но раньше за этой аккуратностью пряталась мягкость, а сейчас — только бетон.

Нотариус объясняет процедуру. Я не слушаю. Я знаю процедуру. Я изучил её ночью, в три часа, когда не мог уснуть и вместо того, чтобы позвонить ей и сказать «давай не будем этого делать», набрал в поисковике «процедура развода по обоюдному согласию». По обоюдному. Это слово должно означать, что мы оба этого хотим. Но я не хочу. Я просто не имею права хотеть иначе.

Потому что она попросила. А я три года не слышал, когда она просила о другом.

— Прошу вас, подпишите здесь. И здесь, — нотариус пододвигает бумаги к Соне.

Я наблюдаю, как Соня берёт ручку — ту самую, пластиковую, с логотипом. Берёт без колебаний. Пальцы не дрожат. Она подписывает первый экземпляр — уверенный, округлый почерк, который я знаю так хорошо, что мог бы подделать с закрытыми глазами. Подписывает второй. Кладёт ручку.

Теперь моя очередь.

Нотариус разворачивает бумаги ко мне. Я беру ручку. Она тёплая — от Сониных пальцев. И это единственное прикосновение, которое осталось: тепло пластика, побывавшего в её руке.

Подписываю. Первый экземпляр. Второй.

Готово.

Нотариус собирает бумаги, говорит что-то о сроках, о вступлении в силу. Соня кивает, встаёт. Застёгивает пальто — все три пуговицы, снизу вверх, как всегда. Берёт сумку со спинки стула. Я вижу брелок на молнии — маленький акварельный кит, которого она нарисовала сама и залила в эпоксидку. Я подарил ей ту форму для эпоксидки на второю годовщину.

— Всего доброго, — говорит Соня нотариусу. Голос ровный. Вежливый. Чужой.

Она идёт к двери. Каблуки на паркете — два, четыре, шесть шагов. Дверная ручка. Щелчок.

Она не оборачивается.

Дверь закрывается, и в кабинете повисает тишина — плотная, гулкая, как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Нотариус что-то говорит мне, протягивает мой экземпляр. Я беру его, складываю, убираю во внутренний карман.

Выхожу в коридор. Пусто. Она ушла быстро — или я слишком медленно складывал бумаги. На лестничной площадке пахнет сыростью и чьими-то духами, и я стою минуту, или две, или пять, прижавшись лопатками к стене, и смотрю в потолок, на трещину в штукатурке, похожую на реку на карте.

Она даже не обернулась.

Я достаю телефон, открываю наш чат. Последнее сообщение — от неё, две недели назад: «Четверг, 15:30, Литейный 4. Нотариус Зубова.» Я набираю: «Соня» — и стираю. Набираю: «Прости» — и стираю. Набираю: «Я не знаю, как теперь дышать» — и стираю.

Убираю телефон. Выхожу на улицу. Петербург в феврале — серый, мокрый, злой, идеально подходящий для человека, который только что потерял единственное, ради чего стоило быть.

Через три месяца я пойму, что не потерял. Я выбросил. Своими руками, по одному дню, по одному «потом», по одному «я устал».

Но это будет через три месяца.

А сейчас я просто иду по Литейному, и бумаги в моём кармане весят больше, чем всё, что я когда-либо держал.

I

Будильник звонит в шесть тридцать. Я не сплю — я уже давно не сплю к тому моменту, когда он звонит. Я просто лежу в темноте и смотрю в потолок, и потолок смотрит в меня, и мы оба знаем, что день будет таким же, как вчерашний: длинным, правильным и абсолютно пустым.

Три месяца. Девяносто два дня, если считать. Я считал первые три недели, потом перестал, потому что от подсчёта становилось хуже, а хуже — некуда.

Встаю. Ноги на холодный паркет — она всегда хотела положить тёплый пол, а я говорил «потом сделаем». Иду на кухню. Ставлю кофе. Кофемашина — единственный предмет в этой квартире, который работает безотказно. Всё остальное сломано: я, тишина, смысл вставать по утрам. Но кофемашина варит эспрессо за сорок секунд, и в этих сорока секундах есть ритуал, а в ритуале — иллюзия нормальности.

Квартира. Наша. Моя. Двухкомнатная, Петроградка, четвёртый этаж, окна на тихий двор-колодец. Мы въехали сюда четыре года назад, и Соня тогда ходила по пустым комнатам и говорила: «Вот тут будет книжный, а вот тут — мой рабочий стол, а вот тут — кресло, в котором ты будешь сидеть и делать вид, что читаешь, пока на самом деле смотришь на меня.» Она знала меня. Она знала меня так хорошо, что иногда мне казалось — она видит меня насквозь, как рентген.

Книжный стоит. Рабочий стол — пустой; она забрала свои вещи в один день, пока я был в офисе. Кресло — на месте. Я сажусь в него по вечерам и смотрю в стену. Она была права: я делал вид, что читал. Но мне не нужно было делать вид, чтобы на неё смотреть. Я правда смотрел.

Просто в какой-то момент — перестал.

Пью кофе. Открываю ноутбук. Почта — четырнадцать писем, два из которых срочные. Я архитектор. Руковожу бюро «Северов и партнёры», хотя партнёров давно нет — последний ушёл полтора года назад, когда я отказался от крупного тендера ради другого проекта, который в итоге тоже развалился. Но название осталось, потому что менять вывеску — это признать, что ты один. А я не хочу признавать очевидное чаще, чем необходимо.

Сейчас в работе — жилой комплекс на Васильевском. Двенадцать этажей, фасад в стиле северного модерна, внутренний двор с ландшафтным дизайном. Хороший проект. Серьёзный заказчик. Та самая работа, которая три года поглощала меня целиком — вечерами, ночами, выходными, — пока Соня сидела в соседней комнате и рисовала своих акварельных зверей для детских книжек, и ждала, что я выйду, и я не выходил.

Работаю до десяти. Потом — офис. Дорога занимает двадцать минут пешком, и это лучшие двадцать минут дня, потому что на улице есть люди, и машины, и ветер с Невы, и всё это создаёт шум, а в шуме легче не слышать собственные мысли.

В офисе — Настя, мой менеджер проектов, встречает у двери с таким лицом, с каким встречают у двери человека, забывшего о совещании.