Я помогаю Лёше с грилем. Стою рядом, переворачиваю рёбрышки, слушаю его рассказ про подрядчика, который прислал гранит не того цвета на объект в Выборге, и в этом рассказе — привычный, земной, смешной — я нахожу хоть что-то, за что можно зацепиться.

— Лёш, — говорю я, глядя на угли, — она нормально? В смысле — вообще? За эти три месяца?

Лёша молчит секунду. Переворачивает стейк. Снимает каплю жира с решётки.

— Она работает, — говорит он наконец. — Много. Рисует какую-то новую серию, кажется, про кота-путешественника. Живёт у подруги. Ходила к психологу первый месяц. Потом сказала, что справится сама.

— Это на неё похоже.

— Марк. Не мне тебе рассказывать, как она. Тебе — видеть.

— Она не хочет, чтобы я видел.

— Она не хочет, чтобы ей было больно. Это другое.

Я молчу. Угли шипят. Жир капает, и каждая капля — маленький взрыв, маленькая вспышка.

Послеобеденные часы — расслабленные, ленивые. Кто-то спит. Кто-то играет в бадминтон на лужайке. Маша читает на веранде. Я сижу в кресле с книгой, которую не читаю, и смотрю на залив, и залив равнодушен, как всё красивое.

Около четырёх — звук машины на подъездной дорожке. Даша вскакивает, бежит к двери.

— Кирилл! Приехал!

Я поднимаю глаза. Из чёрного внедорожника выходит парень — высокий, русоволосый, в льняной рубашке и светлых джинсах. Лет тридцать. Улыбка — широкая, лёгкая, из тех, что даются от природы и не требуют усилий. Он обнимает Дашу, жмёт руку Лёше, и я замечаю, как его взгляд — быстро, но безошибочно — находит в толпе Соню.

— Соня! — Он идёт к ней, и в его голосе — тёплая, уверенная радость. — Ты забыла планшет в студии. Я захватил.

Он протягивает ей планшет — тот самый, на котором она рисует. Соня берёт, улыбается — и эта улыбка другая. Не та, что за обедом, не та, что для Даши. Спокойная. Без защиты.

— Спасибо, Кирилл. Ты мог просто отправить курьером.

— Мог. Но тогда у меня не было бы повода напроситься на свадьбу.

Даша смеётся.

— Он не напрашивался, я его пригласила! Кирилл — Сонин коллега, — объясняет она, обращаясь ко всем, — они вместе работают над серией для «Самоката». Кирилл, это все. Все — это Кирилл.

Он здоровается, обаятельный и расслабленный. Руку мне жмёт крепко, смотрит в глаза.

— Марк, — говорю я.

— Кирилл, — говорит он. — Даша много рассказывала.

Что именно рассказывала — не уточняет. Я — не спрашиваю. Но в его взгляде — тень узнавания, которая говорит: он знает, кто я. Бывший муж. Человек, от которого она ушла. Информация, которая делает меня в его глазах — чем? Конкурентом? Предупреждением? Просто фактом биографии женщины, которая ему нравится?

Потому что она ему нравится. Это видно сразу — не нужно быть психологом, достаточно быть мужчиной, который смотрел на Соню точно так же. Он стоит рядом с ней и слегка наклоняется в её сторону — не вторгаясь, не давя, а просто — тяготея. Как подсолнух к свету. Я так стоял рядом с ней пять лет назад, на вечеринке у общих друзей, когда увидел её впервые.

Я запираю это наблюдение внутри, как запирают ядовитую змею в ящике: знаешь, что она там, но стараешься не открывать.

III

Вечер первого дня переходит во второй — незаметно, плавно, как перетекает один такт в другой в длинной музыкальной пьесе. Утро. Кофе. Завтрак. Вежливость. Дистанция. Ритуал.

Мы с Соней — два полюса магнита, поставленные одноимёнными сторонами: рядом, но физически неспособные соприкоснуться. Я захожу на кухню — она выходит. Она садится на веранду — я иду на берег. Мы не избегаем друг друга демонстративно — это было бы слишком очевидно, слишком незрело, — мы просто существуем в одном доме на параллельных орбитах, и всем это видно, и все делают вид, что не видят.

Второй день — ветреный, облачный, с рваным солнцем, которое появляется и исчезает, как нервный актёр за кулисами. Лёша объявляет «генеральную репетицию»: нужно проверить площадку для церемонии, расставить стулья, прикинуть маршрут. Мы все вместе идём на поляну — она в пятидесяти метрах от дома, за соснами, на небольшом возвышении с видом на залив. Место красивое: трава, камни, старый дуб с узловатыми ветвями, и залив внизу — серебряный, бесконечный.

— Вот здесь, — Даша встаёт под дубом и раскидывает руки. — Вот тут мы будем стоять. Регистратор — тут. Гости — полукругом. Стулья — белые, с лентами. — Она смотрит на Соню. — Сонь, ты же нарисуешь мне схему?

— Конечно.

Соня достаёт планшет и начинает набрасывать — быстро, уверенно, стилусом по экрану. Я стою в стороне с Лёшей и наблюдаю за процессом, и вижу, как она работает: сосредоточенная, с прикушенной нижней губой, с той самой складкой между бровями, которая появляется, когда она по-настоящему увлечена. Она всегда так выглядела, когда рисовала. Весь мир переставал существовать — оставался только лист, и линия, и образ в её голове.

Я любил смотреть, как она рисует. Это было — моя тайная роскошь: сидеть в кресле, притворяться, что читаю, и смотреть на неё. На движение руки, на тень от ресниц, на то, как она щурится и отклоняется от планшета, чтобы оценить рисунок на расстоянии. В эти моменты она была абсолютно настоящей, и я знал, что вижу её такой, какой она есть, без масок, без защиты.

А потом я перестал смотреть. Не сразу. Постепенно. Проект за проектом, чертёж за чертежом. Я приходил домой, садился за свой стол и погружался в свои линии — в перегородки, фасады, планировки, — и между моим столом и её столом было три метра, и эти три метра росли каждый день, пока не стали пропастью.

Флешбэк бьёт неожиданно — не потому что я его зову, а потому что он приходит сам, как приходит боль в старом переломе при смене погоды.

Пять лет назад. Вечеринка у Лёши. Тесная квартира на Васильевском, набитая людьми, музыка, дым, хохот. Мне двадцать семь, я только что открыл бюро, и весь мир кажется чертежом, который я могу перерисовать. Лёша тащит меня в кухню: «Познакомься, это Соня, подруга Даши, она рисует зверей, и нет, Марк, нормальных, не покемонов.»

Она стоит у окна с бокалом красного вина, и свет уличного фонаря падает на её рыжие волосы, и они горят — медно, тепло, как закат, который не хочет заканчиваться. Маленькая — метр шестьдесят в каблуках, — с веснушками на носу и глазами цвета тёмного мёда, и когда она смотрит на меня, я чувствую, как воздух в комнате меняет плотность.

— Марк, — говорю я, протягивая руку.

— Соня, — говорит она, пожимая, и её ладонь — маленькая, тёплая, неожиданно крепкая для такой мелкой. — Ты тот, который строит дома?

— Проектирую. Строят другие.

— А ты проектируешь. — Она наклоняет голову, и в этом жесте — любопытство, ирония, вызов. — И как, получается?

— Дома — получаются. Остальное — как повезёт.

Она смеётся. На вдохе. Звук, от которого хочется шутить бесконечно, лишь бы услышать его снова. Мы разговариваем два часа — о домах и рисунках, о Петербурге и дожде, о том, почему совы в её книгах всегда выглядят немного грустными. («Потому что они видят всё, но не могут ничего изменить.») Я провожаю её до такси, и она стоит на тротуаре, маленькая в огромном городе, и говорит: «Ты странный, Марк Северов.» А я говорю: «Это комплимент?» А она говорит: «Узнаешь.»

Через три дня я знаю — комплимент. Через три месяца — я знаю, что нашёл человека, без которого воздух кажется тоньше. Через год — мы живём вместе. Через два — женаты. Через три — я начинаю её терять. Через пять — теряю.

Я стою на поляне, и ветер с залива бьёт в лицо, и Соня в пятнадцати метрах от меня рисует схему рассадки, и эти пятнадцать метров — длиннее, чем все чертежи, которые я когда-либо создавал.

Кирилл подходит к ней, заглядывает в планшет через плечо. Говорит что-то — я не слышу, но вижу, как она улыбается. Не той защитной, бетонной улыбкой, которой одаривает меня, — а нормальной. Человеческой. Расслабленной.

Он делает её расслабленной. Рядом с ним она не напрягается, не каменеет, не следит за каждым словом. Рядом с ним ей не больно.