Волнуюсь. Как мальчишка. Как идиот. Как человек, который идёт на свидание с женщиной, которую знает семь лет, с которой прожил пять, с которой развёлся, с которой сидел на берегу залива и молчал, и молчание было разговором, и разговор был — наконец — настоящим.

Двенадцать свиданий за три месяца. Не каждый день. Не каждую неделю. Когда она готова — она пишет. Когда я готов — я пишу. Мы не торопимся. Мы не притворяемся, что «всё хорошо» и «как раньше». Не как раньше. Иначе. Новее. Осторожнее. С тем вниманием, которого не было в первый раз, — с вниманием людей, которые знают, как легко сломать, и как трудно — склеить.

Она открывает.

И я — каждый раз — заново вижу её впервые.

Волосы — отросли, чуть длиннее каре, рыжие, с тем завитком у виска. Веснушки — три ноябрьских точки, хотя сейчас июль, и веснушек больше, они рассыпались по носу и скулам, как брызги краски. Родинка над верхней губой. Глаза — тёмные, мёдовые, в вечернем свете — почти янтарные. Серьги — маленькие, серебряные, каплевидные. Раньше она не носила серёг. Теперь — носит. Новое. Незнакомое. То, чего я не знал, — и хочу узнать.

— Привет, — говорит она.

— Привет.

Я протягиваю цветы. Она берёт — обеими руками, подносит к лицу, закрывает глаза. Вдыхает. Открывает.

— Полевые, — говорит она.

— Полевые.

— Ты запомнил.

— Я всё запомнил.

Она смотрит на меня — с тем выражением, которое я учусь читать заново, как учат заново язык, на котором когда-то говорил свободно. Не улыбка. Не грусть. Что-то третье — тёплое, осторожное, настоящее.

— Пойдём? — говорит она.

Мы идём. По Фонтанке, вдоль канала, мимо мостов и фонарей, которые ещё не горят — июль, белые ночи, и свет — везде, мягкий, молочный, петербургский, из тех, что стирают тени и делают мир — нереальным, акварельным, как её рисунки.

Ресторан — маленький, итальянский, на углу. Она выбрала. Столик у окна, свечи, меню на двух языках. Мы садимся. Она заказывает пасту. Я — тоже. Она просит вино — красное, сухое. Я — воду. Она смотрит вопросительно.

— Не хочу, чтобы голова была мутной, — говорю я. — Хочу запомнить всё.

Она щурится. Тот прищур, от которого у неё собираются морщинки у глаз — мелкие, новые, которых не было три года назад. Они ей идут. Всё ей идёт.

Мы разговариваем. Не про прошлое — не сегодня. Про настоящее. Она рассказывает о книге — серия вышла, четыре тома, кот-путешественник, «тираж — небольшой, но Лена Сергеевна говорит, что для первого раза — хороший, и в книжном на Невском видела на полке, и чуть не заплакала прямо в магазине, представляешь?» Её руки — в движении, она рисует в воздухе обложки, развороты, тот самый четвёртый — мрачный, с тенями, с тишиной, который она отстояла. «И пятый — со светом. И контраст работает, Марк. Работает!» Её глаза горят. Она — живая. Вся — целиком — живая.

Я рассказываю о бюро. О проекте на Крестовском — закончен, построен, заехали первые жильцы. О новом проекте — культурный центр на Ваське, реконструкция старого завода, «заказчик хочет сохранить кирпичную кладку и добавить свет — верхний, через фонари в крыше, как в оранжерее». Она слушает — внимательно, наклонив голову, тем жестом, который я помню, который знаю, который — мой. Не мой. Её. Но — для меня.

— Звучит красиво, — говорит она. — Свет через фонари. Я бы хотела увидеть.

— Я покажу. Когда построим.

— Когда?

— Через год. Может, полтора.

— Через полтора года, — повторяет она. И в этом повторении — вопрос. Тихий. Осторожный. «Через полтора года» — это про здание. И про нас. Будем ли мы — через полтора года? Будет ли — «мы»?

Я не отвечаю на вопрос, которого она не задала. Не потому что боюсь — потому что научился: не торопить. Не «потом». Не «завтра». Сейчас — но в её темпе. В её ритме. По её дорожке.

После ужина — прогулка. Набережная. Белые ночи. Мосты. Вода — в Неве, в канале, в лужах от недавнего дождя, который прошёл, пока мы ели, и оставил после себя — мокрые тротуары и запах, который бывает только в Петербурге после дождя: камень, зелень, река, история.

Мы идём рядом. Не за руку — рядом. Наши плечи иногда касаются — случайно, при шаге, при повороте. Она не отстраняется. Я — не придвигаюсь.

Она рассказывает — про соседку, которая подарила ей кактус «для уюта», и кактус оказался «самым неуютным предметом в квартире, он стоит на подоконнике и смотрит на меня с укоризной, как бабушка». Я смеюсь. Она — тоже. И её смех — тот, прежний: на вдохе, тот звук, от которого хочется смеяться следом.

— Я начала рисовать новую серию, — говорит она. Тише. Серьёзнее. — Не про кота. Про… — Пауза. — Про девочку, которая строит дом. Из бумаги. Маленький, бумажный дом. И каждую главу — достраивает комнату. И в каждой комнате — кто-то живёт. И в последней главе — она входит в дом сама. И остаётся.

Я молчу. Слушаю.

— Лена Сергеевна говорит, что это «слишком метафорично для детей». А я говорю, что дети понимают метафоры лучше взрослых. Дети знают, что бумажный дом — это не дом. Но всё равно хотят в нём жить.

— Красиво, — говорю я. И имею это в виду.

Она смотрит на меня. В её глазах — вопрос. Тот самый. Тот же.

— Марк.

— Да.

— Ты пришил пуговицу.

Я смотрю на свой рукав. Правый. Третья пуговица. Пришитая — криво, неровно, но крепко. Держится три месяца.

— Пришил.

— Криво.

— Криво.

Она протягивает руку. Касается пуговицы. Кончиками пальцев. Легко. Как тогда, у калитки. И не убирает руку.

Мы стоим на набережной. Белые ночи. Вода. Мосты. Город — вокруг, огромный, равнодушный, прекрасный. И мы — посреди него, два человека, которые когда-то были вместе, потом были отдельно, и теперь — ни то ни другое. Что-то третье. Новое. Без названия.

— Я провожу тебя, — говорю я.

Мы идём обратно. К её дому на Фонтанке. Третий этаж, лепнина, дверь. Она достаёт ключ. Поворачивается ко мне.

— Спасибо, — говорит она. — За вечер. За цветы. За… — Она не договаривает. Но я слышу окончание. «За то, что пришёл. За то, что ждал. За то, что — здесь».

— Завтра? — говорит она.

Одно слово. Вопрос. Приглашение. Обещание. Всё — в одном слове.

— Завтра, — говорю я.

Она кивает. Открывает дверь. Заходит. И — на пороге — оборачивается. Смотрит на меня через плечо. Секунду. Две. И — улыбается. Не широко, не ярко. Уголком рта. Тем движением, которое я знаю наизусть.

Дверь закрывается.

Я стою в подъезде. Запах — старый фонд, камень, время. За дверью — шаги. Лёгкие. Удаляющиеся. Потом — тишина.

Я выхожу на улицу. Фонтанка. Вечер. Свет — белый, молочный, бесконечный. Петербург — город, который не спит в июле, как не спит человек, которому есть о чём думать.

Я иду домой. Пешком. По набережной, через мосты, мимо фонарей и воды. Иду и думаю.

Не о прошлом. Не о нотариальной конторе. Не о сером пальто, не о пустом контейнере, не о закрытой двери, не о тарелке, которую я не ел. Не о том, что было. О том, что — может быть.

Завтра я приду к ней. Позвоню в домофон. Она откроет. И я — снова — увижу её впервые. Веснушки. Родинку. Серьги, которых раньше не было. Завиток у виска. Глаза — тёмные, мёдовые. И в этих глазах — не прощение, не забвение, не «как раньше». В этих глазах — «давай попробуем». Осторожно. Медленно. По-настоящему. Как два человека, которые встретились впервые. И знают, что это — ложь. И знают, что эта ложь — лучше любой правды. Потому что правда — в том, что мы были. А ложь — в том, что мы можем начать заново. И мы выбираем ложь. Оба. Сознательно. С открытыми глазами.

Я прихожу домой. Квартира на Петроградке. Ключ, дверь, прихожая. Крючок в ванной — пустой. Её кабинет — дверь приоткрыта, полоска света из окна, яблоня во дворе — в полном цвету, июль, белые цветы, и от этого двор пахнет так, как должна пахнуть жизнь, — сладко, терпко, обещающе.

Я стою у окна. Чашка чая в руке. Синяя чашка — та, с кривым нарисованным котом. Я достал её с верхней полки. Из-за других чашек. Пью из неё. Кот — кривой, смешной, с одним глазом больше другого — смотрит на меня с боку чашки. Смотрит — и не осуждает.