Александр подметил этот жест уставшего человека. Спохватившись, он подхватил стоявший на краю повозки скифос и радушно протянул его писцу:

— Будешь? Выпей, я же вижу, как ты вымотался.

Глаза Эвмена удивлённо расширились. На миг он замер, словно не поверив услышанному.

— Нет, мой царевич… что ты, как я могу пить из твоей чаши? — растеряв свою привычную собранность, смущённо качнул головой кардиец, шагнув назад.

— Бери, не упрямься, — настойчиво повторил Александр, вытягивая руку ещё дальше. — Я налил вино для себя, а оно совершенно не лезет в горло. К тому же сегодня мы празднуем общую победу. А в ней есть и твоя заслуга.

Эвмен замешкался. Он коротко скользнул взглядом по кругу молодых гетайров, продолжавших говорить у костра. Затем кардиец встретился взором с самим Александром. В обычно спокойных, чуть уставших глазах эллина вспыхнул огонёк немой признательности. Сделав шаг вперёд, он бережно, двумя руками перенял из ладони царевича глиняный скифос и припал к нему пересохшими губами. Его шея отчётливо подрагивала с каждым глотком, пока чаша не опустела до капли. С облегчением выдохнув, он вернул пустой скифос Александру. На белом лице грамматевса просияла редкая для него, открытая и широкая улыбка. Как понял Аргеад, сладкий нектар Диониса всё же сумел вдохнуть в него новые силы.

— Ох… божественный напиток, — тихо произнёс он. — Благодарю за милость, мой царевич.

После этих слов Эвмен попытался низко склонить голову в поклоне, но гиппарх остановил его резким жестом поднятой руки.

— Не склоняй голову, Эвмен. Не нужно, — тепло улыбнулся Александр, счастливый тем, что сумел хотя бы напоить уставшего за время похода писца. — Когда закончишь со списками, обязательно иди и поешь. А то будет плохо, если грамматевса нашего царства найдут истощённым среди трав. В таком случае над нами будет хохотать вся Эллада.

На эту мягкую шутку Эвмен невольно рассмеялся, но тут же скромно прикрыл рот ладонью. Быстро совладав с собой, он признательно кивнул Александру и устремился дальше во мрак поля — туда, где его ждали новые таблички и неразобранные трофеи, пока вокруг гремел пир пьяных македонян. Когда силуэт кардийца растворился в сумерках среди бродящих писарей и воинов, гул у очага возобновился с новой силой. Однако не все этеры проигнорировали Эвмена. Леоннат, всё это время буравивший взглядом спину уходящего секретаря, повернулся к Аргеаду и задал вопрос:

— Александр, а с чего это ты поишь этого писаку из собственной чаши? — недоумённо спросил он.

Откинувшись обратно на одну из плетёных корзин, Александр строго посмотрел на приятеля:

— Сегодня мы победили половину Эллады, Леоннат, а ты всё продолжаешь рассуждать как горец из Орестиды. Оглянись вокруг. Со времён наших дедов Македония выросла вдвое. И немалая часть заслуг в этом принадлежит именно таким людям, как Эвмен. Да и подумай сам: кто будет выполнять его работу? Я с ужасом представляю, если его вдруг не станет и на место царского грамматевса посадят тебя. Мы же с твоим умением считать по ветру пойдём!

Друзья у костра снова зашлись хохотом, а Леоннат лишь с беззлобной усмешкой закатил глаза, признавая своё поражение.

Они продолжали сидеть вокруг трофейной повозки у своего обособленного очага, справляя собственный, тихий праздник. Однако в какой-то момент внимание всех парней, включая Александра, привлёк шум со стороны загонов для пленных. Его причина прояснилась быстро. Вскоре в свете вечерних костров появились те самые воины, которых царь недавно с хохотом куда-то отослал. За собой они вели около десятка человек. Пленные шли нехотя, сутулясь и медленно переставляя сбитые ноги. Их головы были низко опущены то ли от всепоглощающего стыда, то ли от нежелания смотреть на усеянное телами соотечественников поле брани. Александр, сидевший на краю повозки с запечённой куриной голяшкой в руке, находился всего в двадцати шагах от проходящего конвоя. Ему хватило лишь одного взгляда, чтобы узнать в несчастных афинян: даже сквозь толстый слой пыли и запёкшейся крови их розоватые туники ярко выделялись на фоне грубых хитонов македонян.

При виде этого странного шествия Александр нахмурился. В его груди зародилось недоброе предчувствие, так как он не понимал, что за затею мог придумать его отец и зачем ему потребовалось тащить афинян прямо к себе. Гефестион и Неарх, переглянувшись с остальными друзьями, уставились на него с немым вопросом. Увы, Александр лишь пожал плечами, показывая, что и сам не осведомлён о действиях басилевса.

Грубо толкая пленных копьями в спины, воины подвели афинян к царскому навесу и сомкнули кольцо, чтобы никто из них не вздумал бежать или учинить глупость. Сооружённая на скорую руку площадка симпосия сейчас утопала в дыму и густом запахе жареного мяса. Во главе длинного стола, тяжело упираясь локтями в крепкий дуб, восседал отец Александра. Его лицо багровело от выпитого вина, пурпурная туника была заляпана жиром, а единственный зрячий глаз светился диким торжеством. Вокруг него орали, спорили, обнимались и братались охмелевшие старшие военачальники, соматофилаки и предводители союзников.

Через минуту выкриков воинам удалось перекричать гул и привлечь внимание разгорячённого басилевса. Филипп повернул голову к прибывшим, и в ту же секунду музыка оборвалась: смолкли и авлосы, и лиры. Педзетайры вытолкнули на середину освещённого пятачка скованных афинян. Те выглядели совсем раздавленными. Александр безошибочно прочитал на их лицах ужас людей, ожидающих скорой казни или рабских колодок.

— Дорогу мне! — взревел Филипп, резко подскочив на ноги и с замахом выплеснув вино из чаши. — Дорогу чемпиону! Он желает собственными глазами взглянуть на тех, кто обещал разбить его и прогнать обратно за Фермопилы!

По этим выкрикам Александр вмиг понял, что пир вступал в ту фазу, когда разум отца окончательно сдавал позиции перед неразбавленным вином. Пошатываясь из стороны в сторону, словно попавший в шторм корабль, царь поковылял вдоль стола к пленным, припадая на изувеченную ногу. На его взъерошенной голове съехал набок венок из плюща, а в руках поблёскивал серебряный кубок. За басилевсом, угодливо подхихикивая и подталкивая друг друга локтями, шли такие же пьяные Аттал, Геромен, Парменион, Антигон и Антипатр.

Выйдя из-под тента на свежий воздух, Филипп вскинул руки и с хохотом промолвил:

— Ох, прогони меня Аполлон, какие люди пожаловали к нам! И некоторых я даже знаю! — воскликнул царь, ткнув пальцем в помятого афинского стратега. — Стратокл, друг мой! Я отлично запомнил, как ты сегодня днём, заливаясь петухом, кричал вместе с Лисиклом, что будешь гнать меня до самой Македонии. Ну и как успехи? Харес с Лисиклом, чай, уже Афины с наскока берут, а ты что же? Не успел, бедный, унести ноги от калеки?!

На эту злорадную шутку пьяная свита царя ответила гиканьем. Махнув рукой, Филипп приказал воинам отойти прочь, дабы получше разглядеть пленников. Педзетайры моментально подались назад, образовав ровный круг. Царь же, откровенно глумясь, прошёлся вокруг оцепенелых афинян в диком плясе.

— Ну что, ораторы и стратеги? — захохотал Филипп, разбрызгивая последние крохи вина на пыльную землю. — Где ваш Демосфен? Филипп — калека, Филипп — дикарь из Пеллы! Ну и где ваш Демосфен теперь, афиняне?! В каком камыше спрятал свои речи?! И кто из нас теперь варвар? Глядите, глядите, как пляшет калека!