Отец Александра принялся бесстыдно паясничать, а затем и вовсе перешёл на пение строк из официальных афинских декретов, коверкая звуки и пританцовывая на хромой ноге:

— «Демосфен, сын Демосфена, из дема Пэания, предлагает…» Ха-ха! Предлагает бежать до самого Пирея!

Пьяные стратеги зашлись раскатистым хохотом, поддакивая каждой гримасе басилевса. Глядя на них, Александр видел, что даже Парменион и Антипатр потворствуют этой комедии. Ему было стыдно за одноглазого старика, который упивался властью и вёл себя не как владыка, равный персу Киру, а как вожак разбойничьей ватаги, дорвавшийся до чужого погреба.

«Он стареет…» — подумал Александр, когда в смехе Филиппа прорезался хриплый кашель. Это была бесспорная правда: более двух десятков лет правления наложили отпечаток на его душу. И самым худшим в этом было то, что мать рассказывала ему, каким в молодости был отец. Смелым, благородным, находчивым и обаятельным. Даже она, невзирая на свою гордыню, по собственному признанию, в первые годы их союза была пленена им, влюбившись как девчонка. Но то время ушло навсегда. Убийство братьев, кровавые усобицы, осада Мефоны, где стрела выбила ему глаз, и покалеченная трибаллами нога, — всё это вытравило из отца прежний лоск, сделав его грубее, мстительнее, а главное необузданнее.

Давно привыкший к поведению отца, Александр уже было собрался подать голос, чтобы привести его в чувство, однако не успел. Стратег Стратокл молча глотал унижение, зато стоявший рядом с ним мужчина с проседью в волосах — нет. Выпрямившись во весь рост, он сделал шаг вперёд и посмотрел прямо в единственный зрячий глаз царя. На его бледном лице не было и тени страха. Его голос прозвучал твёрдо, без рабского трепета перед басилевсом:

— Филипп, сын Аминты! Судьба дала тебе роль Агамемнона, а ты ведёшь себя как Терсит! Зачем ты глумишься над теми, кто больше не может ни дать сдачи, ни ответить тебе?

От этой резкой и выверенной речи смех Филиппа моментально стих. Он замер на месте, словно поражённый молнией. С таким же немым удивлением вокруг стояли македонские стратеги, приготовившиеся к худшему: пьяное веселье сползло с лица басилевса, обнажив глубокие, угрюмые морщины. Старший Аргеад долго разглядывал стоявшего перед ним храбреца, посмевшего не по положению поднять голос на чужом празднике. Александр подметил, как соматофилак Павсаний положил ладонь на эфес ксифоса, готовый по первому знаку зарубить дерзкого афинянина. Впрочем, Филипп так и не подал сигнала. Напротив, он медленно опустил серебряный кубок.

— Кто ты, человек? Кто говорит со мной? — без тени прежней насмешки, впервые за весь вечер заговорил он серьёзно.

Мужчина сделал ещё один шаг вперёд. Пляшущий свет костров и факелов пал на его лицо, где под проседью волос темнела свежая ссадина.

— Я — Демад из Афин, сын Демея, — гулко, на весь лагерь отозвался пленный, а затем обернулся к полю и обвёл его широким жестом руки, обращаясь ко всем присутствующим македонянам, эпиротам и фракийцам. — И я тот человек, которому скорбно видеть твой пляс на костях там, где подобает молчать и скорбеть! Здесь, на этой земле, покоятся и ваши мужи, и наши. И все они — независимо от того, в каком краю увидели свет, — заслужили покой и тишину, а не глумление.

Услышав имя человека, бросившего вызов его отцу, Александр вмиг вспомнил его. Это был Демад — знаменитый афинский оратор, тот самый, что едва ли не в одиночку выступал в народном собрании против войны с Македонией. И всё же, невзирая на решение соотечественников, он не бросил свой город и пошёл на войну вместе со всеми. Вглядевшись в лицо афинянина, Филипп тоже осознал, кто именно из пленных вызвался прийти к нему на пир. Единственный глаз басилевса слегка расширился.

— Демад… сын Демея? — тихо повторил Аргеад.

— Он самый, — спокойно ответил оратор. — По призванию и по доле, которую сам избрал.

Поджав губу, Филипп угрожающе наклонил голову, а в его единственном глазу блеснул огонёк.

— Не боишься ли ты, Демад, что за такую речь тебе прямо сейчас отрубят голову?

Александр с невольным восхищением видел, что соперника Демосфена угроза отца ничуть не проняла. Оратор как смотрел ему прямо в глаз, так и продолжил смотреть.

— Нет, не боюсь. Ведь если такой приказ последует от тебя, моё отечество вмиг сделает её бессмертной, — коротко отозвался афинянин.

— Ты и правда так думаешь? — со смешком переспросил Филипп.

— Конечно, — с видом человека, познавшего истину, кивнул Демад. — В таком случае по твоей воле я стану героем, а ты по ней же — тираном. Мне даже не придётся ничего делать ради того, чтобы нас запомнили на равных, хотя я, в отличие от тебя, не выиграл ни единого сражения.

После слов Демада вокруг установилась тягучая тишина, нарушаемая лишь далёким стрекотанием сверчков да треском дров в кострах. В этом натянутом, как струна, безмолвии Александр понял, что отцу нечего было ответить оратору, ведь тот был прав. На поле павших должна царить скорбь, а никак не веселье и разгул.

Отец Александра стоял и молчал. И это безмолвие было совершенно несвойственным для него. Ему требовалось отдать только один приказ, и воины тотчас подняли бы Демада на копья, но он этого не делал. Несколько долгих минут Филипп шумно дышал, пока винный пар Диониса выветривался из его головы, уступая место протрезвлению. К большому удивлению молодого царевича, отец вдруг прервал зрительный поединок с Демадом. Переведя взор через плечо оратора, Филипп посмотрел прямиком на повозку — туда, где сидел Александр с недоеденной куриной голяшкой в руках. Они встретились глазами. Юный и старый. Этот взгляд отца, брошенный на него, продлился не дольше пары песчинок. Александра он совершенно смутил, а Филиппа в чём-то убедил. Тяжело вздохнув, басилевс опустил руку и небрежным движением вылил из кубка остатки вина прямо в сухую беотийскую пыль.

— Ты прав, Демад, — произнёс Филипп, нарушив тишину. — Это место не подходит для того, чтобы танцевать. Вино — плохой советчик для царя. Приношу извинения за своё поведение. Я слишком часто воспринимаю Афины через призму речей Демосфена, забывая, что там живут и другие люди. Не желаешь ли сесть за мой стол и выпить за упокой наших парней? Ты, верно, голоден? — радушно указал он на навес, пригласив оратора стать их гостем.

Суровые черты лица афинянина заметно разгладились, однако его ответ прозвучал отказом:

— Увы, Филипп, мне пока нет места за твоим очагом, — качнул он головой. — Ни вино, ни сытный хлеб не полезут сейчас мне в горло.

— Это ещё почему? — уже без прежнего запала, устало переспросил царь.

— Всё просто, — слабо улыбнулся Демад. — «Какой же пристойность и правду любящий муж согласится себя утешать едой прежде, пока не увидит своими глазами спасенья спутников?» — процитировал он десятую песню из «Одиссеи», которую Александр легко узнал. Про себя он поразился находчивости оратора, сумевшего так изящно напомнить отцу о долге чести.

В этот раз Филипп и сам улыбнулся, коротко кивнув воинам конвоя.

— Развяжите афинян. Теперь они — мои гости, — сухо скомандовал басилевс. — А теперь сядь со мной за стол, Демад, вместе со своими спутниками. И мы обсудим не только ваше спасение, но и будущее вашего Отечества. Даю тебе слово.