Птолемей, сын Селевка — македонский военачальник века до н. э. Являлся братом Антиоха и, соответственно, родным дядей диадоха Селевка I Никатора.

Грамматевс — это писец, секретарь, канцелярист или государственный чиновник, который вёл записи, законы и финансовые документы.

Титаномахия — в древнегреческой мифологии грандиозная десятилетняя война между старшим поколением богов титанами, возглавляемыми Кроносом, и их детьми богами-олимпийцами, под предводительством Зевса.

Орестида — это историческая горная область в Верхней Македонии, расположенная в верховьях реки Галиакмон (современная Альякмон) на севере Греции.

Геромен — македонский аристократ IV века до н. э. из княжеского рода Линкестиды, области в Верхней Македонии. Вместе со своими братьями Аррабеем и Александром принадлежал к старой родовой знати, чья независимость была ликвидирована царём Филиппом II.

Пэания — это один из крупнейших и наиболее значимых демов (административных округов) Афин, располагавшийся к востоку от горы Гимет в области Месогея.

Пирей — главный портовый город Аттики, ставший морскими воротами Древних Афин в V веке до н. э. и сохранивший этот статус до наших дней.

Когда подходишь к городу, то тут встречается братская могила фивян, погибших в битве с царём Филиппом Македонским. На этой могиле нет никакой надписи, но над ней поставлено изображение льва; это символ мужества этих людей; а надписи, думаю, нет потому, что судьба, посланная им божеством, не соответствовала их решимости.

— Павсаний, «Описание Эллады», Книга IX (Беотия), глава 40.

Педзетайры спешно кинулись к афинянам, распутывая узлы и сбивая верёвки с их затёкших запястий. Получив свободу, Демад, Стратокл и остальные их спутники уверенно шагнули под длинный царский навес. Пир возобновился, однако прежнего лихого угара в нём больше не ощущалось. На округу не гремели ни авлосы, ни дикий хохот. Музыканты молчали, а над столами текли теперь лишь тихие и приглушённые разговоры. К искреннему удовольствию Александра, отец согнал Аттала с места подле себя и усадил на него Демада. По мнению царевича, смышлёный оратор был куда более достойной компанией для басилевса Македонии, чем угодливый лизоблюд, имеющий из достоинств за душой только свой род.

Вскоре тьма окончательно поглотила Херонейскую равнину. Ночной воздух напитался сыростью и холодным дыханием реки. Сыто поев, Александр слез с края фиванской повозки и уселся на перевёрнутый щит, присоединившись к тихому пению друзей. Их хор звучал мрачно, почти похоронно. Молодые гетайры пели старинный гимн об Ахилле и Ясоне, героях, чьи тени до сих пор скитаются в сумраке бескрайних полей Аида, не ведая покоя в светлом Элизии из-за нарушенных клятв и гордыни. Время от времени поглядывая в сторону русла Кефиса, они ждали, когда воины закончат возводить погребальный костёр для павших товарищей. Взирая на громоздкое сооружение из брёвен сосны и платана, с каждой минутой выраставшее в сумерках, Александр молча поминал Филиппа и Илиодора — смелых ветеранов, с которыми он ещё сегодня днём сражался плечом к плечу и чьи тела скоро должны были сгореть в огне.

Когда пламя их очага начало понемногу затихать, Александр заметил отца, вышедшего из-под навеса на свежий воздух. Прекратив беседу с афинскими гостями, тот казался совершенно другим человеком. На его обычно суровом, иссечённом шрамами лице больше не оставалось и следа от недавнего пьяного ликования. На нём была высечена усталость, глубокая задумчивость и давящая тоска.

Александр отвёл взгляд. Отвернувшись от отца, он почувствовал, как в груди змеёй кольнуло горькое и обидное чувство. Филипп удостоил чести и беседы даже вчерашних врагов, но о собственном сыне будто вовсе забыл. С самого момента победы и до глубоких сумерек басилевс бегал по лагерю, пировал и упивался триумфом, ни единым словом не отметив того, кто сегодня своим ударом решил исход всей битвы. Филипп долго стоял. Неподвижно, как утёс, он всматривался единственным зрячим глазом во тьму, туда, где шумели воды Кефиса.

Наконец, словно приняв какое-то решение, царь, прихрамывая, двинулся к берегу. Его поступь была медленной, и так же внезапно, как началась, она резко затихла. Проходя мимо костра молодых гетайров, Филипп неожиданно остановился. К большому удивлению Александра, отец повернул голову и обратился прямо к нему.

— Я желаю прогуляться к реке, — тихо, с настоящей свинцовой усталостью произнёс он. — Александр, составь мне в этом деле компанию.

От этих сухих слов царевич на миг опешил, не сразу найдясь с ответом. Ступавший позади царя соматофилак Балакр, державший в руках фонарь-фанос и освещавший путь Аргеаду, тут же подал голос, глянув в сторону пировавших людей.

— Мой басилей, но у тебя же там… — бросил он беглый взгляд на остававшихся под навесом стратегов и афинских гостей.

— У меня от этого дыма и галдежа уже кружится голова, — резко перебил его Филипп, даже не повернув головы. — Держитесь в десяти шагах, сейчас я не желаю ваших речей. Если мне приспичит помочиться в Кефис, я и без вас справлюсь. Вон, Александр подержит, чтобы я не забрызгал себе ноги.

После этих слов царь махнул сыну рукой и, припадая на покалеченную трибаллами ногу, зашагал дальше, к серебрившейся под лунным светом водной кромке. При любых других обстоятельствах Александр на подобную шутку закатил бы глаза, но сейчас предпочёл промолчать. Уж слишком сильно его поразила переменчивая глубина отцовского настроения. Переглянувшись с друзьями, Александр аккуратно, не тревожа сломанное ребро, поднялся с трофейного щита и пошёл следом за Филиппом. Семёрка царских телохранителей с тускло мерцающими фонарями, повинуясь приказу, потянулась сзади осторожным заслоном, выдерживая указанное расстояние.

Над округой вовсю властвовала душная южная ночь. Тусклые факелы и фонари македонских патрулей то и дело выхватывали из тьмы мрачные картины: на простыне из примятой травы покоились тела павших, начавшие раздуваться от жары, а в сопровождении писцов и рядовых воинов бродил Эвмен, составлявший опись трофеев и снимавший доспехи с убитых. Лавируя между мертвецами, Филипп неотступно шёл к пойме Кефиса, где ещё этим утром стояли крайние подразделения беотийской фаланги. Ступая следом за отцом, Александр хмуро вглядывался в знакомые по сегодняшнему бою места. Он без труда понял, на кого они должны были вскоре наткнуться. Наблюдая за широкой отцовской спиной, царевич задумался, чего тот может от него желать. Для простой личной беседы он был чересчур тихим и замкнутым, а для обыкновенной прогулки к реке ради прохладного воздуха ему едва ли требовалось общество сына.

Александр держался от него в трёх шагах позади, но в какой-то момент Филипп нарочно замедлил ход, а затем и вовсе повернулся к сыну. Стоило царевичу поравняться с отцом и подстроить свою поступь под его неравномерный, хромающий шаг, как басилей почти шёпотом задал ему вопрос:

— Ты считаешь меня старым дураком, Александр? — негромко проронил Филипп, пристально глянув на сына единственным глазом. — Думаешь, я опозорил нашу победу своей глупой пьянкой?