— Я не считаю тебя таковым в полной мере, — без крупицы лжи или подхалимства чеканно ответил Александр, выдержав взгляд отца. — Хотя порой, в порыве гнева, подобное, как и у любого человека, может проскользнуть в моих мыслях. Демад был прав: этот вечер следовало провести иначе. И если устраивать симпосий, то, по крайней мере, подальше от поля боя.

На этот предельно откровенный ответ сына Филипп лишь слабо усмехнулся.

— Какой же ты честный ребёнок, — со вздохом проронил он, на миг оглянувшись назад, где под царским навесом продолжали кутить старые льстецы. — Иной раз я даже не знаю: радоваться мне этой твоей прямоте или гневаться на тебя. Впрочем, до бескомпромиссной честности твоей матери тебе всё равно ещё далеко.

— Мне считать это похвалой или предупреждением? — сдержанно уточнил царевич.

— В этот вечер — исключительно похвалой. Но она на этом ещё не окончена, — гулко ответил Филипп, и в его голосе вновь зазвучала нарастающая сила. Услышав её, Александр в предчувствии грядущих слов затаил дыхание, боясь спугнуть этот миг. — Сын мой, Клит, Аристон и другие уже детально поведали мне о твоих действиях после прорыва во вражеский тыл. И я должен признать, Александр… Это было блестяще. От первого и до последнего шага. Ты сумел верно оценить ход сражения ещё до моего приказа, а затем не просто обрушил весь правый фланг эллинов с их поддержкой в тылу, но и не растерялся, когда довелось вне плана встретиться с конницей Беотии. Твоя воля принесла Македонии победу.

Это были именно те слова, признания которых Александр жаждал весь этот бесконечно долгий день. И пусть похвала прозвучала без свидетелей, наедине, а не перед всеми, в его груди всё равно мгновенно разлилось горячее тепло, согревшее застывшее сердце.

— Я старался, чтобы быть достойным тебя и Македонии, — скупо отозвался юноша.

Несмотря на сдержанный тон, Александр не сдержал широкой улыбки на устах. Осознав это и внезапно засмущавшись своей детской радости, он тут же поспешил отвернуться от отца во тьму. Филипп, заметив этот порыв сына, издал лишь тихий, добрый смешок.

Дальше они шли в полном молчании. Больше от отца Александр ничего не требовал. Для такого человека, как Филипп Македонский, даже эти слова уже были огромным шагом навстречу. Их путь к Кефису продолжался, и чем ближе они подходили к берегу, тем ощутимее становился сырой речной холод. Удушливый запах дыма и жар тысячи костров почти не долетали сюда, не оскверняя тишины и вечного сна усопших. Вскоре они дошли до того самого места, где принял свой последний бой Священный отряд. Перед ними, у самой кромки воды, из мрака вынырнули мертвецы. В отличие от остальных павших, рассеянных по полю, эти воины и в смерти не прекращали обращать лица в сторону Херонеи и ликующих македонян. Александр мгновенно узнал их: они лежали ровно так, как он их и оставил. Фиванцы пали, не разомкнув строя — лицом к врагу, плечом к плечу, сплетясь в последнем объятии. Их тела были истыканы сариссами педзетайров Кратера, пробиты дротиками фессалийцев Каласа и изрублены кописами гетайров Александра. Ночной ветер едва заметно шевелил полы их окровавленных плащей. Тусклый свет фонарей, которые держали соматофилаки, выхватил из тьмы бледные, застывшие лики мужей.

Александр остановился вместе с отцом прямо перед этой стеной переплетённых и обезображенных тел. Не решаясь нарушить тишину, он молчал, пока басилевс немигающим взором блуждал по убитым воинам, погружённый в глубокие раздумья. На лице Филиппа не осталось и тени прежнего угара. Александр видел, что винный пар Диониса окончательно сошёл с черт отца, оставив лишь серую, постаревшую кожу и скорбные морщины вокруг шрама на месте выбитого глаза. Филипп долго вглядывался в мёртвый строй Фив, а затем медленно, преодолевая боль в изувеченной ноге, опустился на одно колено прямо в окровавленную беотийскую землю. Потянувшись дрогнувшей рукой к голове, царь снял венок из плюща и бережно уложил его в грязь, к ногам павших эллинов.

— Как они умерли? — приглушённо спросил он.

Молодой гиппарх ответил не задумываясь:

— Как и подобает мужам, защищавшим родной край, — глухо изрёк Александр. — Никто из них не побежал. Никто не просил пощады. Они сражались отчаянно, с суровым смехом на устах, подобно львам, и умирали так же. Эти люди были храбрее всех, с кем мне сегодня довелось столкнуться. Если бы все эллины следовали их примеру, мы бы проиграли эту битву.

— Да погибнут те… — тихо, со свистом выдохнул Филипп, и его хриплый голос дрогнул, — кто смеет подозревать этих мужей в том, что они совершили или претерпели что-либо постыдное!

— Так и есть… — качнул головой Александр, соглашаясь с отцом.

Он знал, сколько насмешек ходило по миру по поводу уз между членами этого отряда. Но перед той отвагой, которую он видел лично, все эти слухи казались лишь пустой суетой…

— Будучи отроком, я провёл три года в Фивах заложником, — с ноткой ностальгии проговорил царь, обводя взором лежавших храбрецов. — Там я близко узнал Паммена, Пелопида и великого Эпаминонда. Я жадно учился у них, впитывая всё, что касалось военного ремесла. Позже эти знания сослужили мне верную службу, когда я вернулся в раздираемую врагами и погрязшую в междоусобицах Македонию… — Филипп на миг умолк, а затем спросил: — Кто так ровно уложил их?

— Я, — коротко отозвался Александр. — Я приказал сделать это сразу после битвы, рассудив, что фиванцы возжелают похоронить их отдельно. Здесь лежат двести пятьдесят четыре человека. Остальных сорока шести нам найти не удалось. Должно быть, они легли чуть раньше, в общей мешанине вместе с остальными беотийцами, — царевич обернулся назад, туда, где в темноте россыпью были разбросаны изувеченные тела.

Вздохнув на эти слова, Филипп тихо, с глубоким затаённым трепетом промолвил:

— Землю родную они напоили своею кровью,

Рок беспощадный сразил их в едином бою.

Смолкли их крики, но слава отважных вечна,

Песней несётся она в дальние внуков века…

Александр без труда узнал эти строки: они принадлежали Эсхилу и его трагедии «Семеро против Фив». Припав коленом к земле, Филипп был спиной к сыну, однако юноша отчётливо подметил, как басилевс смахнул широким кулаком скупую слезу, прокатившуюся по щеке. Это поразило Александра, вновь заставив задуматься о том, каким непостижимым образом суровые варварские привычки уживались в его отце с поистине тонкой образованностью.

— Право слово, Эллада — колыбель чудес и героев, — качнул головой Филипп, тяжко опуская руку на колено. — Эти люди… даже проиграв как полные дураки, всё равно каким-то образом способны омрачить любую, самую яркую победу. Даже проиграв, они умудряются заставить победителя чувствовать себя Ксерксом.

— Да, это они умеют… — согласился с ним Александр, ответив слабой улыбкой.

В этом крылась странная ирония. Их род из поколения в поколение стремился к тому, чтобы эллины признали их за своих, равных среди равных. Но путь, который они избрали сегодня, оказался куда более тёмным, чем дипломатия их предка Александра Филэллина.

Прохрипев от боли в покалеченной ноге, Филипп с натугой попытался подняться. Александр порывисто подался вперёд, желая подставить отцу плечо, но басилевс упрямым жестом отверг помощь сына и выпрямился сам. Встав во весь рост, он громко и уверенно изрёк: