Александр I Эпирский (Молосский) — царь Эпира из династии Пирридов, родной брат царицы Олимпиады и дядя Александра III Великого.

Сальпинкс — древнегреческая военная труба. Главный инструмент связи и управления войсками на поле боя, который не использовался для исполнения музыки. Специальные трубачи (сальпинкты) передавали боевые команды военачальников по всему фронту. Различные по длине и ритму сигналы сальпинкса означали команды к наступлению, отходу, перестроению фаланги или началу кавалерийской атаки.

Павсаний из Орестиды — царский телохранитель (соматофилакт) и будущий убийца Филиппа II Македонского.

Кератское ущелье (также перевал Керата) — узкий, стратегически важный горный проход на границе Беотии и Мегариды.

И в наши дни показывают старый дуб у реки Кефис — так называемый дуб Александра, возле которого стояла его палатка.

— Плутарх. «Сравнительные жизнеописания», «Александр», Глава 9.

Александр вместе с Клитом и Антипатром продолжал нервно наблюдать за боем, кипевшим на правом крыле. Поднявшаяся над холмами густая пыль уже заволокла отдельные таксисы, но ревущий шум сражения пробивал эту сероватую завесу насквозь. В пыльном мареве непрерывно мелькали леса подрагивающих сарис, летали над головами свинцовые снаряды, вспыхивали на солнце бронзовые щиты и полированные панцири. До них доносились оглушительные боевые кличи, звон железа и предсмертные вопли.

Александр был натянут, словно струна кифары, готовая лопнуть в любую секунду от малейшего касания. Как и предупреждал отец, молчаливое ожидание порой казалось более мучительной пыткой, чем сам бой. Из задних шеренг сцепившихся фаланг то и дело вытягивали искалеченных воинов. Поскольку их позиция находилась ближе к тыловым путям, Александр во всех подробностях видел страшную изнанку битвы. Бывалые воины вытаскивали и волокли под руки раненых товарищей: у одного из груди торчал обломок копья, окрашивая льняной линоторакс липким багрянцем, у другого была раздроблена стопа, а молодой педзетайр с залитым кровью лицом судорожно зажимал рукой разрубленное предплечье.

Глядя на эту кровавую чехарду, Александр невольно задался горьким вопросом: почему боги сыграли с людьми такую жестокую шутку, сделав путь к славе и признанию через смерть, грязь и чудовищную боль? Он и сам жаждал этой славы, с детства зачитываясь «Илиадой» Гомера и мечтая встать в один ряд с Ахиллом. Но он стремился к ней лишь потому, что другого пути оставить своё имя в вечности смертным просто не было дано. Ни мудрый Аристотель в лесах Миезы, ни суровый отец, ни дядя Леонид — никто из них так и не смог дать ему внятного ответа на этот вопрос. Кто был в том повинен? Действительно ли боги? Или, быть может, сами люди…

До конца осмыслить свои мысли Александр не успел. Внезапно со стороны афинских рядов донёсся дикий, торжествующий хохот и оглушительные победные возгласы. Почти одновременно с этим македонские таксисы правого крыла начали понемногу, но организованно пятиться назад, словно ломаясь под отчаянным напором афинян. На короткое, леденящее мгновение у Александра перехватило дыхание: он засомневался, идёт ли всё по плану отца или же южане взаправду смогли потеснить их. Из-за висящей в воздухе пылевой завесы разобрать истинное число потерь было невозможно. Клит и Антипатр замерли рядом с ним в таком же гнетущем, тяжёлом ожидании, крепко вцепившись в поводья.

Но долго мучиться сомнениями им не пришлось. Всё быстро встало на свои места. Из густых клубов пыли на самом дальнем краю, где вела бой первая хилиархия гипаспистов, выбежали несколько семейофоров. На их высоких шестах ярким пламенем вспыхнула повязанная пурпурная ткань. Сигнальщики принялись бойко и ритмично махать ими из стороны в сторону, подавая знак левому крылу. Этот заветный цвет моментально оживил томившееся в ожидании войско. Пурпур — цвет царя. Замысел Филиппа сработал: афиняне заглотнули наживку.

— Начинаем… — вмиг выпрямился Антипатр, едва не подпрыгнув на спине своего скакуна. — Начинаем, Александр! Сейчас слово за Парменионом, но будь готов сорваться в любую секунду, мой мальчик! Жди второго сигнала от отца! — выкрикнул он напоследок.

С силой дёрнув поводьями, старый стратег галопом помчался к своим двум хилиархиям гипаспистов. В то же мгновение вся пехота и застрельщики левого крыла под началом Пармениона пришли в движение. По его сигналу трубачи приложили к губам бронзовые сальпинксы, выдув протяжную, раскатистую боевую ноту. Заслышав этот зов, всё их крыло шевельнулось и набрало ход, точно гигантская рука титана, медленно, но неотвратимо пущенная в смертоносный полёт навстречу врагу.

Прелюдия была недолгой. Первыми заговорили застрельщики. Обстрел на их крыле закипел с той же беспощадной силой, что и на правом, с той лишь разницей, что фиванские метатели оказались куда менее меткими, чем афинские псилы: их снаряды чаще со звоном отскакивали от выпуклой бронзы или катились по сухой земле. Когда македонские таксисы под прикрытием стрелков приблизились к врагу и начали образовывать единый фронт, воины Беотии, в отличие от афинян, не стали выжидать. Громыхнув по своим щитам копьями, они, к удивлению македонян, сорвались с места и с песней-пеаном на устах в честь Ареса кинулись в бой. Набрав разгон перед ударом, фиванцы с ходу врезались в сариссофоров Пармениона.

Равнину накрыл ошеломительный треск. Македонская фаланга встала супротив фиванской. Таксисы педзетайров держали этот страшный удар безупречно, намертво сдерживая напор противника, однако союзным иллирийцам пришлось несладко. Наследие великого Эпаминонда всё еще жило в фиванских рядах. Хотя их копья и уступали македонским сариссам, они тем не менее были заметно длиннее афинских, так что бой был тяжким испытаниям для иллирийцев. Под жестоким напором беотийцев их ряды сомкнулись и затрещали, умываясь кровью. Оценив угрозу, Парменион мгновенно сориентировался и приказал стрелкам перенаправить весь град дротиков и свинцовых слив именно на этот участок, чтобы сбить суровый пыл наступающих. Впрочем, на краю вражеского строя высился оплот, который было не так-то просто пошатнуть.

Это был легендарный «Священный отряд». Те, кто шаг за шагом вгрызался в македонскую линию как молосский пёс в кость. Эти парни держались с несокрушимым, почти безумным азартом. Они сходились с македонянами лицом к лицу, и среди общего грохота доносился их радостный смех: эти люди жили ради боя и принимали смерть как высшую награду.

Натянув поводья, чтобы удержать Буцефала, Александр перевёл взгляд на дальний край поля, где разворачивалась главная драма. Он видел сквозь марево пыли, как их таксисы и хилиархии медленно пятятся вверх по склону. Это выглядело завораживающе: огромная железная змея втягивала голову назад, а афиняне, размахивая асписами, летели за ней.

Находясь в диком угаре, они продолжали рваться вперёд за «бегущим» Филиппом. Центр эллинов также попал под чары мнимого успеха. Несколько отрядов коринфян и мегарцев инстинктивно потянулись за афинянами, увлекаясь влево с целью помочь союзникам добить македонского царя. Из-за этого зазор между левым флангом союза и центром увеличивался с каждой секундой, и заткнуть эту брешь южанам было попросту нечем: их центр увяз в мясорубке с налетевшими на них эпиротами, а фиванцы были не только скованы Парменионом, но и находились слишком далеко, чтобы что-то предпринять, не обнажив собственный фланг у реки. Как и пророчил отец, войско эллинов прямо на глазах разрывалось надвое…