И в этом круговороте близился их час. Тучи пыли, поднятые тысячами ног, окончательно накрыли равнину, скрыв конницу Александра от глаз южан. В одночасье вся пехота обеих армий сошлась в большом лобовом столкновении. Александр отчётливо видел, как страшившийся прорыва таксиса Кратера фиванский стратег Феаген дал сигнал и бросил в бой свои запасные лохосы. Парменион умышленно давил на фиванцев изо всех сил, вытягивая из них последние жилы и заставляя задействовать все силы.

Глаза Александра метались между рядами фиванцев и зияющей брешью в центре вражеского строя, которая ширилась с каждым мгновением. Его сердце колотилось где-то в горле, а ноги сами сжимали бока Буцефала. Заметив бешеное напряжение царевича, Клит обратился к нему:

— Смотри на отца, Александр, — негромко, но твёрдо произнёс Клит, перекрикивая шум битвы. — Не смотри на фиванцев. Смотри на правое крыло.

Александр впился взглядом в дальний край поля, но из-за поднявшейся пылевой завесы толком ничего не видел. Они ждали заключительного куплета в этой оде, который так и не наступал. Сигнал от Филиппа запаздывал, хотя Александр собственными глазами наблюдал именно то, о чём накануне говорил отец.

— Бегут! Калека бежит! Гоните их до самой Македонии! — донеслись сквозь суматоху и грохот боя безумные, торжествующие крики левого фланга эллинов.

Ослеплённые призрачной победой, афиняне поставили на кон всё, лишь бы сломать и повергнуть македонского царя. Они не замечали, насколько сильно вытянулись вперёд, выгнувшись, точно острая дуга. В результате прямо посреди фронта союзников образовался колоссальный разрыв. Сначала шириной в какой-то десяток шагов, затем — в несколько плетров, а теперь — в добрые пять стадий. В этой огромной пустой бреши колыхалась лишь примятая трава да валялись брошенные в спешке плащи. Это была она. Зияющая, смертельная рана на теле эллинской армии. Время утекало сквозь пальцы, словно беотийская пыль. Александр чувствовал: афиняне не могли бежать за отцом до самой Элатеи. Рано или поздно Лисикл или Харес поймут, что их просто водят за нос, отдадут приказ остановиться и перестроятся. Если промедлить ещё хоть минуту — капкан не закроется никогда.

Александр ещё раз метнул отчаянный взор на дальний край, туда, где вела бой первая хилиархия гипаспистов. Знака от отца по-прежнему не было. Сдавленно прорычав, Аргеад, не желая больше ждать, протянул руку к стоявшим внизу пажам:

— Ксистон мне! Живо! — гаркнул он ближайшему юноше-паису.

Выхватив из рук пажа длинное кизиловое копьё, Александр с силой дал кентроном в бок Буцефалу. Могучий чёрный жеребец рванул вперёд. Выскочив перед замершими шеренгами кавалерии, царевич высоко поднял ксистон и очертил им над головой стремительный, описывающий дугу круг.

— Атакующее построение! Эмболон! — громко гаркнул он илам гетайров, а затем развернул коня к командующему фессалийцев: — Калас! Клин! Фронтально к правому крылу!

От этих слов у Клита буквально глаза полезли на лоб. Опешивший иларх агемы моментально подогнал к царевичу собственного скакуна и с изумлением выдохнул:

— Александр, твой отец ещё не подал… — попытался остудить его Клит, но Александр перебил иларха на полуслове.

— Они сломали строй, Клит. Смотри, афиняне оторвались от центра, — не поворачивая головы, спокойно ответил он. — Сигнал — это минуты. Разве побеждает не тот, кто быстрее принимает решения? Даже если отец подаст знак прямо сейчас, пока мы развернёмся в боевые порядки, будет упущено слишком много времени. Я предлагаю его не терять.

Клит скривился. Его красное от палящего зноя лицо исказилось от сложной внутренней борьбы. Он понимал правоту Александра: тактический расклад давал им идеальный шанс, а потому ничего физически не мешало начать атаку прямо сейчас. Но суровая, вбитая годами войн дисциплина Филиппа давала о себе знать.

— Твой отец даст нам по шее… — буркнул Клит, хмуро глянув в сторону пыльного марева, где держал оборону басилевс.

— Если мы победим, то не даст, а даже наградит! — рассмеялся Александр, почувствовав, что иларх заколебался. Повернувшись к гетайрам, он громко обратился к строю: — Когда жизнь человека в руках Аида, он должен вершить свою судьбу сам, а не ждать чиха из-за дерева! Особенно если этот чих принадлежит человеку, который вчера выхлестал целую ойнохою вина и вполне мог просто задремать в самый разгар битвы!

По шеренгам конников мгновенно прокатился весёлый раскатистый хохот. Гетайрам понравилась дерзкая и точная шутка Александра. Вся Македония знала пылкий нрав царя Филиппа и его привычку пить вино — хоть на пиру, хоть перед решающей битвой. Не было и дня, чтобы от него поутру не разило дыханием Диониса.

Клит лишь тяжело вздохнул и досадливо махнул рукой:

— Проклятье… Хорошо! — выкрикнул иларх, уступая своему гиппарху. — Эмболон! Все илы, в боевой порядок!

Александр победно усмехнулся и, развернув Буцефала, крикнул наблюдавшему за растущим разрывом наставнику:

— Антипатр! Готовь гипаспистов! Наступайте следом за нами!

Находившийся в сотне шагов от них старый военачальник опешил. Повернувшись на коне, Антипатр вгляделся в пылевую завесу на правом крыле, где находился басилевс, но затем перевёл взор на брешь посреди поля. В отличие от Клита, более изощрённый в большой тактике глаз стратега куда быстрее оценил ситуацию. Осознав, как и Александр, что момент нельзя упускать, он кивнул и отдал гипаспистам приказ перестроиться.

В тылу левого крыла началась слаженная суматоха. Гетайры и фессалийцы перестраивались в клинья. Это построение македоняне любили за управляемость. Влететь в рваную брешь на полном ходу, не потеряв темпа, обычным прямоугольным строем было опасно: при резком повороте первым рядам приходилось тормозить, а задним огибать их по широкой дуге, теряя скорость. Клин же разворачивался в мгновение ока, повинуясь единому импульсу. Он работал как единое тело: командир на острие поворачивал коня, а все остальные просто следовали за всадником, шедшим впереди и сбоку. Всадники выстраивались шеренгами, где в каждом следующем ряду было ровно на одного человека больше, чем в предыдущем. Все илы делились на четыре тетрархии примерно по пятьдесят всадников во главе с илархом и тремя тетрархами, которые также могли выстраиваться отдельными клиньями, но сейчас им предстояло действовать в крупных соединениях.

Строились быстро и чётко. На самом острие каждого клина вставал иларх. Его задачей было вести илу за собой, пробивая брешь своим телом и конём. По боковым сторонам треугольника выстраивались лохаги — самые сильные, опытные ветераны. Они формировали жёсткие кромки наконечника, принимая на себя боковые уколы и прорубая дорогу тем, кто мчал за ними. На левом и правом углах основания стояли ураги — замыкающие офицеры. Их задачей было держать ширину клинка, не давая всадникам растягиваться и терять форму. Внутри этой бронированной пирамиды укрывались менее опытные гетайры: они создавали массу, инерцию и давление, буквально выталкивая остриё сквозь вражеские ряды. В самом же центре, защищённые со всех сторон, скакали трубач-сальпингист и знаменосец-семейофор, чьи сигналы и знамёна должны были видеть и слышать все кавалеристы.