— Не хватает, — хитро усмехнулся Филипп, пошевелив правой ногой. Раздробленное трибаллами колено ныло к дождю или к большой крови. Осмотрев мазню Пармениона, царь уже нащупывал в уме план: как заставить ударную конницу сыграть свою роль и использовать их преимущество. — Если разношёрстный центр врага будет стоять лишь для того, чтобы держать плотность и не обосраться, а грозные крылья станут атаковать и маневрировать, то какой из этих двух кулаков окажется самым слабым?

— Кулак, представленный Харесом, Лисиклом и Стратоклом, — рассмеялся Антипатр, хлопнув Александра по плечу. — Харес — опытный малый, но из-за залихватских и жуликоватых замашек многие афиняне его недолюбливают. А в связке с ним идут Лисикл и Стратокл — обычные карьеристы. Их назначение на посты было чисто политическим, ради голосов в народном собрании. Эта троица на своем крыле, если строй разорвётся, вряд ли сумеет наладить взаимодействие с Феагеном на противоположном конце поля.

— Верно, Антипатр, — кивнул Филипп. — Феаген не может быть вездесущ. Афиняне горячи. Городские мальчишки, начитавшиеся Гомера. Им нужен триумф. Они увидят меня — хромого, одноглазого варвара и захотят притащить мою голову на Агору. Я дам им эту надежду, вырядившись в свой самый яркий доспех и блестящий шлем.

— Так значит, ты хочешь сделать ложное отступление? — хрипло спросил Антигон, его товарищ по одноглазому несчастью.

Филипп поднял кубок, сделал глоток неразбавленного вина и шумно выдохнул.

— Нам нужно, чтобы они сами пошли вперёд. Я встану напротив афинян, где бы эти пауки в итоге ни заняли место. Со мной будут Полиперхон, Антигон, Аттал, Антиген и Антиох. Левое же крыло с гетайрами я отдаю в руки Пармениона, Антипатра и Александра. Когда афиняне ударят по нам, мы начнём отступать, а дальше…

Александр резко выпрямился.

— Отступать? — в его голосе звякнула издёвка. — Ты хочешь отдать инициативу врагу? Басилевс покажет спину?

Филипп медленно обернулся к сыну. В палатке мгновенно стихли даже вздохи. Насколько мужчина гордился этим мальчиком, настолько же тот заставлял его скрежетать зубами…

Это было донельзя противоречивое чувство. Филипп видел в сидевшем перед ним молодом человеке своё дитя, но одновременно с тем — порождение злобной эпирской ведьмы. Всмотревшись в глаза младшего сына, царь вспомнил события двухлетней давности, когда парню было всего шестнадцать. В ту пору Филипп ушёл на затяжную осаду Перинфа и Византия, забрав почти всё войско с собой. Управление Македонией на время своего отсутствия он доверил Александру, выдав ему царскую печать и назначив регентом. Разумеется, рядом с ним находился опытный Антипатр, который должен был присматривать за царевичем. И, как показали дальнейшие события, совсем не зря.

Их соседи, воинственные фракийцы, решили, что настал идеальный момент для набега. Зачем подчиняться какому-то калеке Филиппу, если дома остался только необстрелянный юнец и жидкие гарнизоны? Против Македонии поднялось сильное племя медов. Они прекратили платить дань и принялись грабить приграничные земли, угрожая самому Амфиполю. К счастью для Филиппа, Александр не растерялся и не стал прятаться за спину Антипатра. Вместо этого он собрал оставшиеся силы, наспех сформировал ополчение и во главе этого войска, буквально подгоняя осторожного Антипатра в зад, двинулся в горы. В ряде быстрых и беспощадных стычек в ущельях он разгромил медов и вытеснил их, но не остановился на этом, умудрившись взять штурмом их укрепленную столицу. Но и этого ему показалось мало. Александр выгнал выживших фракийцев из их главного поселения, заселил его лояльными союзниками и македонянами, а затем, проявив ту самую безумную гордыню, которую в нём взращивали и Филипп, и Олимпиада, — переименовал город в свою честь. Так в пределах их царства появился первый Александрополь. В конце концов Филипп долго смеялся над фракийцами: те даже прислали к нему послов с жалобной просьбой, дабы тот унял своего разошедшегося не на шутку сопляка. За время того похода Александр успел неплохо спеться с Антипатром, да так, что их нынешний союзнический шёпот уже начинал нервировать самого царя. Из всех его детей самый крепкий кулак и самый острый зуб оказался у мальчишки, чью мать Филипп ненавидел больше всего на свете. Настоящая ирония судьбы, не иначе…

«Кормило нужно тут и твёрдая узда», — мысленно повторил Филипп изречение Софокла, пытаясь вернуть разуму холодную ясность. Царь терпеть не мог, когда сын критиковал его при соратниках, но и прогнать проявившего себя в походе против фракийцев мальчишку из шатра не мог. Других способных и дельных отпрысков у него попросту не было.

— Александр, — негромко произнес царь. — Не тебе меня учить. Чтобы взлететь, нужны перья, а не пух. Даже птенец ястреба сначала наблюдает, а уже потом выпрыгивает из гнезда. Учись повиноваться и слушать, чтобы когда-нибудь самому научиться приказывать, — на этих словах Филипп схватил со стола металлический стилос и с силой вонзил его в восковую табличку, прочертив глубокую борозду между фиванским и афинским значками. — Послушай меня, дитя. Битву выигрывает не тот, кто сильнее бьёт, а тот, кто заставляет врага делать то, что нужно тебе. Афиняне тщеславны. Харес, Лисикл и Стратокл спят и видят себя новыми Фемистоклами. Если я встану против них, начну наступать, а потом… начну пятиться, что они сделают?

Александр нахмурился, его упрямая челюсть выдвинулась вперёд.

— Судя по их прошлому и характерам, они решат, что ты испугался. Так же, как когда-то в Фессалии, когда против тебя стоял Ономарх.

— Они завопят, что «варвар бежит», и бросят своё крыло вперёд, — Филипп удовлетворенно кивнул и постучал острием по воску. — Они кинутся за мной вверх по склону холма или по дороге вдоль реки, где бы они ни встали. А фиванцы? Фиванцы останутся на месте. Феаген старый пёс, он не поверит в моё бегство. И тогда их единый фронт разорвётся. Понимаешь теперь?

Александр посмотрел на восковую карту. Нетерпение в его глазах сменилось лихорадочным расчётом. Он был вспыльчив, но не был глуп.

— Между афинянами и их союзниками откроется брешь, — тихо произнёс юноша. — Это даст нам возможность задействовать гетайров. Завтра утром они, как обычно, растянут свой фронт, чтобы заставить нас поступить таким же образом. Уменьшение глубины фаланги закономерно приводит к снижению её мощи, но мы ударим под углом. Из-за болотистой поймы Кефиса и холмов они уверены, что наша конница бесполезна, и исход решится в лобовой давке пехоты.

— Именно, — усмехнулся Филипп. Ему всегда нравились те редкие мгновения, когда Александр переставал пререкаться. — И в эту брешь не надо лезть всей армией. Туда нужен один точный, молниеносный удар. Твой удар, Александр. Во главе гетайров ты должен войти туда, как клин в расколотое полено. Но! — поднял он палец, жёстко глядя на сына. — Если ты дернешься раньше времени, если твои кони застучат копытами до того, как афиняне оторвутся от общего строя, Феаген успеет развернуть своё крыло. И тогда твоих всадников просто сбросят в реку. Ты будешь ждать моего знака. Лично моего.

На этот раз Александр обошёлся без лишней гордости. Он коротко кивнул отцу, признавая очевидную правоту его замысла. Решение было принято.

— Всё ранее сказанное тобой означает, что я единолично возглавлю конницу, верно? — царевич довольно скрестил руки на груди, нарочно взглянув на Аттала, словно прилюдно требовал от отца подтверждения своих полномочий.