Нужна ли была эта ложь Сириусу, который стоял рядом и бережно ловил каждое ее движение, свято веря, что зелье спасает Лилит от ликантропии? Или Снейпу, который хоть и молчал, но явно сопоставил факты в лаборатории? Или Дамблдор стремился скрыть правду от всех сразу — и от соратников, и от врагов, и от собственного ближайшего окружения?

Лилит смотрела в темный потолок, и ледяная мысль, острее любого из ее кинжалов, пронзила разум.

Дамблдор не доверяет им. Никому из них. Даже здесь, в абсолютном секретном убежище, среди тех, кто называет себя его верным Орденом, он продолжает плести паутину лжи и скрывать истинную природу своего главного оружия. Он не верит ни Сириусу, ни Снейпу, ни семье Уизли.

И если Великий Светлый маг не доверяет собственным людям… Лилит поняла, что с этой минуты она в этом доме не может доверять вообще никому.

На третий день после того, как лес остался позади, Лилит пришла в себя окончательно.

Время на площади Гриммо текло вязко. Тяжелая лихорадка, вызванная конфликтом зелья и ее измененной крови, наконец отступила. Кулон на груди больше не обжигал кожу, остыв до температуры тела. Дышать стало легче, хотя сломанные ребра все еще отзывались тупой ноющей болью при каждом движении.

Астарот лежал у кровати. Услышав, как Лилит со вздохом спустила ноги на холодный пол, тигр поднял голову и тихо заурчал.

— Все нормально, — хрипло отозвалась она, потрепав его по жесткой шерсти.

Она натянула свободный свитер, скрывающий свежие бинты, и медленно вышла из комнаты. В доме было тихо, но это была не та мертвая тишина, что стояла здесь в ночь их возвращения. Снизу доносились приглушенные голоса, звон посуды и запах настоящей, человеческой еды — печеного мяса и хлеба. После тошнотворного смрада зелий и жженой плоти от этого запаха слегка закружилась голова.

Спускаясь по лестнице, Лилит держалась за перила. Она остановилась в дверном проеме кухни, не спеша выходить на свет.

За длинным столом собрались почти все. Артур Уизли что-то тихо обсуждал с Сириусом. Рядом сидел Римус Люпин; на его изможденном лице залегли глубокие тени, но он улыбался, слушая Блэка. Рон, Гарри и близнецы тихо переговаривались на другом конце стола. А спиной к двери сидела Джинни. Ее волосы были чистыми и расчесанными, а плечи больше не дергались от судорог.

Несколько секунд Лилит просто смотрела на них. Чужая, мирная жизнь, в которую она не вписывалась.

Первым ее заметил Люпин. Он чуть приподнял голову, его глаза расширились, и разговор за столом мгновенно стих. Джинни обернулась.

Вилка со звоном выпала из ее пальцев. Девочка резко отодвинула стул, не обращая внимания на скрежет ножек по полу, и бросилась к двери.

Она не сказала ни слова. Просто с разбегу уткнулась лицом в плечо Лилит и обхватила ее руками так крепко, словно боялась, что та исчезнет. Пальцы Джинни намертво вцепились в ткань свитера, костяшки побелели. Она не рыдала в голос, только вздрагивала всем телом, и Лилит почувствовала, как ткань на ее плече быстро становится влажной от горячих слез.

Джинни помнила всё. Желтые глаза вожака, холод яда и то, как Лилит закрыла ее собой.

Лилит замерла. Ее руки, привыкшие перехватывать чужие удары, неуверенно повисли вдоль тела. Она не знала, как реагировать на такую отчаянную, искреннюю благодарность. Медленно выдохнув, Лилит осторожно обняла девочку в ответ, прижав ее к себе.

— Все закончилось, — тихо сказала она. — Мы живы.

Джинни лишь сильнее замотала головой, пряча лицо.

К ним уже спешила Молли. Миссис Уизли на ходу вытирала руки о передник, ее губы дрожали, а по щекам текли слезы. Она подошла вплотную, мягко коснулась спины дочери, а затем обхватила лицо Лилит теплыми, пахнущими мукой ладонями.

В глазах Молли не было ни страха перед пугающей силой Лилит, ни настороженности. Только чистая, болезненная материнская благодарность.

— Девочка моя, — сорвавшимся шепотом произнесла миссис Уизли.

Она притянула Лилит к себе и крепко поцеловала в лоб, а затем обняла их обеих. От Молли пахло домом и уютом — вещами, которых у Лилит никогда не было. Этот простой жест пробил брешь в той глухой стене отчуждения, которую Лилит возвела вокруг себя после разговора с Дамблдором.

— Ну все, хватит стоять на пороге, — Молли торопливо смахнула слезы свободной рукой, возвращая себе привычный, хлопотливый тон. — Посмотри на себя, Лилит, одни глаза остались. Иди сюда, садись.

Она мягко потянула ее к столу. Джинни не отпускала руку Лилит до тех пор, пока та не опустилась на стул между Сириусом и Люпином.

— Рад видеть тебя на ногах, — негромко сказал Римус, и в его взгляде читалось глубокое, понимающее уважение. Сириус молча сжал ее плечо, его глаза подозрительно блестели.

Никто не произносил громких речей. Близнецы пододвинули к ней корзинку с хлебом, Гарри благодарно кивнул, встретившись с ней взглядом. А Молли уже ставила перед ней тарелку, на которой возвышалась огромная порция запеченной говядины с картошкой.

— Ешь, хорошая моя. Самый лучший кусок, — приговаривала миссис Уизли, подливая ей соус. — Тебе надо набираться сил. Ешь, никого не слушай.

Лилит посмотрела на исходящее паром мясо, чувствуя рядом тепло плеча Джинни. В ее голове все еще звучал тихий, жесткий приказ директора и стоял перед глазами тот ледяной взгляд.

Она не была циником. Альбус был для нее кем-то вроде семьи — почти дедом, человеком, который вытащил ее из холода, дал имя и научил выживать. Она любила его той слепой, преданной любовью, на которую способны только те, у кого больше никого не осталось. Тем больнее было сознавать эту трещину.

Она знала: Дамблдор заставил ее пить то зелье не со зла. Не из жестокости к ней самой. Просто для него люди всегда были фигурами на доске, а правда — слишком опасной роскошью, которой нельзя делиться даже с самыми близкими. Он защищал Орден по-своему. И в этой защите ей была отведена роль идеального, бессловесного клинка.

Лилит перевела взгляд на сидевших за столом людей. На искренне улыбающегося Люпина, на Сириуса, на Молли, которая хлопотала над ней, как над родной дочерью. Они были частью той самой большой игры, пешками, которых Дамблдор оберегал застенчиво и жестко, но никогда — на равных.

«Он любит нас, — горько подумала Лилит, отводя глаза и беря вилку. — Но любит так, как полководец любит свою армию. И от этого почему-то страшнее всего».

Она заставила себя улыбнуться в ответ на какое-то слово Сириуса и принялась за еду. Тепло дома было настоящим. Но теперь Лилит точно знала, что за это тепло придется платить цену, о которой Дамблдор предпочтет молчать до самого конца.

Безмятежную семейную сцену на кухне прервал громкий хлопок крыльев. В приоткрытую форточку, чуть не сбив с полки банку с сушеными жабами, влетела крупная казенная сова. Она брезгливо отряхнула перья от лондонской сажи, бросила на стол пухлый конверт с печатью Ордена и немедленно вылетела обратно, явно не желая задерживаться в этом мрачном доме.

Сириус распечатал письмо. По мере чтения его брови поползли вверх, а на губах появилась сардоническая ухмылка.

— От профессора Дамблдора, — объявил он, бросая пергамент на стол. — В целях нашей общей безопасности и из-за возросшей активности сами-знаете-кого, всем предписано оставаться в стенах Гриммо, 12 до самого конца лета. Выход в город строго воспрещен.

За столом раздался дружный, страдальческий стон.

Гриммо, 12 был огромным и баснословно богатым особняком, но за годы запустения он превратился в рассадник пыли, плесени и весьма агрессивной темной магии. Практически каждая вещь здесь норовила либо откусить тебе палец, либо проклясть до седьмого колена.

Молли Уизли, однако, восприняла новость иначе. В ее глазах вспыхнул опасный, полководческий огонь.

— Отлично! — миссис Уизли хлопнула ладонями по столу, заставив Рона вздрогнуть. — Раз уж мы все здесь заперты, мы приведем этот свинарник в порядок! Дом Блэков не убирали лет десять. Разделимся по комнатам и вычистим всё от подвала до чердака. И чтобы никаких отговорок!