У Смит такие глаза означали примерно то же самое, что сирена воздушной тревоги над Портсмутом.

Харпер сорвал со стойки вторую пару наушников.

Сначала был треск. Потом свист помех. Потом далёкий, слабый, усталый голос.

Английский.

— … Кокс на связи… Ли-он-Солент… позывной тринадцать… имею документы… запросите комнату тридцать девять… Повторю через десять минут…

Первой мыслью Харпера была самая правильная и самая неприятная.

Провокация.

Он посмотрел на Смит.

— Это он, сэр, — буквально выпалила она. — Кокс. Командир истребителей с Солента. Они прикрывали наши «авоськи» над Шербуром. Его сбили в Канале.

Она тут же спохватилась и опустила глаза.

— Извините, сэр.

Харпер посмотрел на аппарат.

Немцы начали игру? Какой ещё Кокс? Или французы всё-таки вытащили кого-то из воды?

В любом случае терять это было нельзя.

— Прямую линию на Портсмут! — заорал Харпер. — Срочно. Дежурного на связь.

Одна из девушек уже схватила телефонную трубку.

— Диктовать как есть! — крикнул Харпер. — Возможная передача от Кокса, командира истребителей с Ли-он-Солента. Район Шербура. Упомянута комната тридцать девять. Повтор через десять минут. Частота… Срочно! Пусть поднимают передатчик и слушают.

Он ещё раз посмотрел на аппарат, будто тот мог сам объяснить, что только что произошло.

Аппарат, разумеется, только шипел.

Через пару минут, убедившись, что Портсмут принял сообщение и там начали суетиться, Харпер вернулся к Смит.

— Мисс Смит, — сказал он тише, — быстро и по существу. Откуда вы знаете Кокса?

И тут девушку прорвало.

Сначала выяснилось, что вчера она была в увольнительной. Потом — что переправилась через Солент к своему парню. На этом месте Смит покраснела так, будто вся германская радиоразведка лично слушала её признание. Затем, после нескольких мучительных секунд, выяснилось, что вернулась она только под утро.

Харперу пришлось с заметным трудом вернуть девушку от объяснений, что у них всё серьёзно, к причине размахивания руками.

Оказалось, её парень был стрелком на одной из тех «авосек». И он успел рассказать ей, что шесть «Свордфишей» утром минировали гавань Шербура под прикрытием флотских «Спитфайров». На отходе они попали под атаку немцев, а прикрытие сцепилось с «мессерами». Там, по словам стрелка, творилось страшное, и даже несколько мессеров сбили. Все «авоськи» дотянули домой. Даже подбитая.

— Вы, наверное, в курсе, сэр, — торопливо говорила Рут. — Это тот самолёт, который сел на поле фермы у нас на острове. Они всё равно дотянули, понимаете.

Она сглотнула.

— А Кокс — это командир их истребителей. Его сбили над проливом. Он герой, сэр.

Харпер посмотрел на часы.

До повторного выхода оставалось меньше семи минут.

— Спасибо, мисс Смит, — сказал он. — Оставайтесь на частоте. Если этот герой снова заговорит, я хочу услышать каждое слово.

Он взял лист с записью и почти бегом направился к шифровальной.

Вернувшись, Харпер взял вторую пару наушников и встал рядом.

Рут Смит сидела там же, в наушниках, бледная и неподвижная. Перед ней лежал лист с записью первого вызова. Карандаш в её пальцах был зажат так крепко, будто от него зависела судьба всего Королевского флота.

До повторного выхода оставалась минута.

Аппарат шипел, потрескивал, дышал пустым эфиром.

Потом где-то далеко прорвался тот же хриплый голос:

— … Кокс на связи… Ли-он-Солент… повторяю…

И вдруг в эфире ответил другой голос.

Мужской. Ровный. Чужой для этой аппаратной.

— Станция на связи. Запрос приняли. Идентифицируйте себя. Кто командует вашими лётчиками в Ли-он-Солент?

Харпер невольно задержал дыхание.

Ли-он-Солент был рядом, через пролив, и кое-кого из тамошних флотских разгильдяев он знал. В Портсмуте, похоже, соображали быстро.

В эфире снова зашипело.

Пару секунд Харпер слышал только помехи.

Потом голос Кокса вернулся — хриплый, усталый и, кажется, даже с усмешкой:

— Полшкуры… повторяю… командер Полшкуры…

Харпер невольно вздрогнул.

Смит вскинула на него глаза.

— Это он, сэр, — прошептала она. — Так называют коменданта аэродрома. За глаза, конечно. Простите, сэр.

Немцы могли знать фамилии, звания и номера частей. Но этот флотский юмор надо было слышать своими ушами.

Если только Кокс уже не сидел с пистолетом у затылка, подумал Харпер.

Голос снова прорвался сквозь помехи:

— Передайте… комната тридцать девять… рыжая катастрофа… попугай, который смеётся… имею документы… повторяю… имею документы…

Незнакомый мужской голос ответил почти сразу:

— Попугай, который смеётся, принято. Следующая передача. Частота — на стоимость четырёх пинт ниже вашего бара. Передача короткая.

Харпер посмотрел на Смит.

Девушка сидела совершенно прямо, только губы у неё дрожали.

— Мисс Смит, — тихо сказал он, — боюсь, нам придётся хранить молчание. Даже для вашего Гарри.

Она покраснела до ушей, но не отвела глаз от аппарата.

— Да, сэр.

Харпер помолчал.

— И я подпишу вам увольнительную на следующей неделе. Когда будет удобнее.

Смит моргнула.

— Спасибо, сэр.

Середина октября 1940 года. Окрестности Шербура, Франция.

На другом берегу пролива изрядно замученный Кокс похлопал немецкого радиста по плечу и вывалился из хозяйственной пристройки маленькой нормандской фермы.

Ферма была такая, какие французы, видимо, строили специально для войны, оккупации и тайного радиобезобразия: низкая, каменная, мокрая, пахнущая навозом, яблоками и старым сеном. Со стороны дороги её почти не было видно.

За кривой изгородью, в сарайчике между телегой и стеной, притаилась немецкая радиомашина — угловатый тёмный автомобильчик на шасси «Хорьха», как прочитал Лёха на эмблеме, с крестом на боку, ящиками внутри и странной металлической рамой над крышей. Рама, как выяснилось, была не для красоты, а для радио.

Радист, когда ему достаточно вежливо помогли пистолетом, назвал машину «функкрафтвагеном» и даже выдавил что-то вроде «ка-эф-цет семнадцать». Лёха из этого понял главное: немцы подарили ему не просто ещё один автомобиль, а телефон до Англии. Немецкий, основательный и с инструкцией на языке противника.

Часом раньше санитарный грузовичок французского госпиталя, управляемый мадемуазель Вивьен и судьбой, в темноте аккуратно врезался в эту радиомашину.

Дальше события пошли по пути, закончившемуся в деревенском сарае.

Мнимый оберст Кокс выскочил разбираться. Старший при радиофургоне тоже не задержался внутри. Несколько секунд обе стороны бодро выясняли, кто кому и сколько должен. Но немецкий язык, до сих пор служивший Лёхе как хромая, но полезная лошадь, в самый ответственный момент сдох.

После этого началась перестрелка.

К несчастью для германской армии, вальтер мнимого оберста оказался точнее карабина водителя и пистолета унтер-офицера. Единственный настоящий радист немедленно решил, что его военная карьера и без того дала серьёзный сбой, поднял руки и с воплями: «Нихт шиссен!» — потребовал принять его капитуляцию.

Потом было короткое, но насыщенное выяснение отношений на французском языке. Вивьен подробно объяснила Лёхе, что думает о немецких радиомашинах, ночных дорогах, идиотах с пистолетами и всей войне как явлении. Лёха ответил, что лично он в этот раз вообще не был за рулём. Этот довод почему-то произвёл на мадемуазель противоположное впечатление, и Лёха вообще оказался виноватым во всём на свете.

Через десять минут радиофургон, немецкий радист, Лёха и некоторое количество чужого имущества уже петляли по таким французским просёлкам, куда даже немецкие патрули, казалось, старались не заглядывать.

Теперь же машина стояла в фермерском сарае, радист сидел у аппарата с видом человека, которому очень хочется дожить до утра, а Кокс, прижимая к щеке мокрое полотенце, чтобы отпечаток женской пятерни перестал гореть так обидно, пытался понять, как из этой немецкой железной будки докричаться до Англии.