«Если эти почтенные британские джентльмены сейчас полезут в лоб, немцы их тут и положат», — с тоской подумал флотский лётчик.

Если же начнут палить по машине из всего подряд, есть шанс поджечь баки, и разведка получит не новый «восемьдесят восьмой», а дырявую кастрюлю, выгоревшую до искорёженного железа, и немецкие печёные тушки впридачу.

Самое поганое, что вся ночь в таком раскладе обещала отправиться в известное место.

— Граната есть? — спросил Лёха.

Ополчение заволновалось. Они полезли по карманам, подсумкам и складкам старых шинелей, ругаясь на склероз, немцев и того сержанта, который велел брать с собой гранаты, но не велел помнить, куда именно их положили.

Из чьего-то кармана вывалилась круглая тёмная граната, шлёпнулась в мокрую траву и подкатилась прямо к сапогам Кокса.

Он поднял ребристое яйцо с чекой и рычагом, стряхнул с него траву и грязь и осторожно взвесил в ладони.

Сержант побледнел.

— Только не кидайте, а то мне потом за неё отчёт писать.

— Кого вы пытаетесь учить, сержант. Флот. Мы лучшие в мире отчитывальщики и отписывальщики.

Немцы были у фюзеляжа. Гройбль держал пулемёт и орал. Дристаль, бледный и возбуждённый, снова шарил рукой по барабану. Йоппенштоль стоял чуть сбоку, и по его лицу было видно: человек уже не воюет, человек ждёт удобного момента перестать участвовать в идиотизме.

Лёха набрал воздуха и крикнул на своём немецком, который за год университета успел дойти до уровня «два больших пива и одно маленькое, для девушки»:

— Эй вы, проклятые свиньи! Щас гранатен захреначу! Бензин бдыщ делать. Три большой копчёный колбаски! Понимайт?

На валу наступила короткая пауза.

Смысл, однако, дошёл. Грамматика могла умереть, но интонация Кокса работала безупречным переводчиком.

Йоппенштоль посмотрел капающий бензин из бака, на вал впереди, где прятались ненавистные англичане и прошептал:

— Надо сдаваться.

Гройбль немедленно повернулся к нему и прошипел в ответ:

— Немецкие солдаты не сдаются.

Дристаль слушал их с открытым ртом. Его юная мечта трещала по швам, в ней не было места копчёным сосискам.

Он вскинул пулемёт и снова дал длинную очередь по валу.

Гройбль, вместо того чтобы остановить мальчишку, схватил второй пулемёт. На лице у него появилось выражение человека, которому наконец дали возможность умереть так, чтобы потом другие идиоты называли это примером.

Йоппенштоль посмотрел на двоих придурков, и что-то внутри старого штурмана спокойно, без лишней драмы, щёлкнуло в замкнутое положение.

С него хватит.

На земле рядом с колесом лежала здоровенная железная рукоятка от аварийного домкрата. Йоппенштоль поднял её, сделал полшага вбок, заходя сзади, дождался, когда лицо Гройбля снова повернётся к валу, и врезал.

Не красиво. Не по-рыцарски. И не для кино.

Просто со всей дури врезал по кумполу в шлемофоне, как старый опытный человек бьёт молодую фанатичную глупость, когда больше нечего объяснять словами.

Раздался короткий стук, и вера в тысячелетний рейх внезапно уткнулась в английскую землю.

Дристаль обернулся. Йоппенштоль, ласково улыбаясь, отоварил ручкой от домкрата заодно и шлемофон молодого стрелка.

Потом он с трудом выкинул оба пулемёта вперёд и поднял обе руки. Опытный штурман крикнул так громко, как только мог, чтобы его услышали у старого вала и, возможно, где-то в глубине английской истории:

— Гитлер капут! Не стреляйте! Сдаюсь!

Престарелое ополчение, грязный лейтенант-коммандер и испуганная девушка замерли.

Лёха снова осторожно высунулся из-за вала.

— Вот это уже правильный немецкий. Вперёд марширен айн-цвай-драй!

Сержант удивлённо поднял бровь.

— Что ты сказал?

— Высказался по текущему политическому положению Германии.

Перед самолётом замаячила фигура с поднятыми руками.

Ополченцы стали осторожно подходить к самолёту, с винтовками наготове, стараясь выглядеть так, будто каждый день берут в плен немецкие экипажи у древних холмов.

— Зато вечер провели, обхохочешься, — высказался в сердцах Лёха.

Он подошёл к Йоппенштолю.

Тот стоял с поднятыми руками, мокрый, усталый, с лицом человека, который сегодня нарушил приказ, спас жизнь себе и остальным и, возможно, впервые за долгое время сделал что-то разумное.

— Ты, значит, умный немец? — спросил Лёха.

Йоппенштоль посмотрел на него. Английский у него был тяжёлый, аккуратный, вытащенный из довоенных инструкций и разговоров с людьми, которых он когда-то не собирался бомбить.

— Старый живой немец.

Лёха кивнул, повернулся и пошёл к сидящей девушке.

Как оказалось потом в рапортах, никакого флотского мотоцикла в захвате бомбардировщика не участвовало.

Конец сентября 1940 года, Аэродром Ли-он-Солент, район Портсмута, Англия.

Вечером следующего дня Ли-он-Солент делал вид, что он мирный аэродром. Получалось откровенно плохо. Мирный аэродром редко пахнет горячим металлом и усталостью, а в ангарах у мирного аэродрома механики не снаряжают пулемёты.

Но по сравнению с днём было почти тихо.

Лёха сидел один в гостиной маленького домика штаба эскадрильи, пил остывший чай и честно пытался читать газету. Английские газеты обладали удивительным даром сообщать о конце света таким тоном, будто у молочника немного сбилось расписание.

Дверь резко распахнулась.

Родной «Браунинг» автоматически оказался в руке.

Однако на пороге стояла всего лишь Лили.

Последний раз он видел её несколько дней назад, когда она, отплёвываясь, вылезала из колючих кустов и грозила ему кулаком с таким выражением, что Лёха мысленно записал: ближайший месяц ходить осторожно, к углам зданий не приближаться, от бочек с бензином держаться подальше, гайка из рогатки гарантирована.

Но сейчас Лили не была похожа на страшную мстю.

Она была похожа на катастрофу с красным носом.

Глаза мокрые, щёки мокрые, платок в руке уже погиб при исполнении, волосы выбились из-под пилотки так, будто она по дороге дралась с ветром и собственным характером.

— Лили? Какими судьбами? — осторожно поинтересовался Лёха, убирая пистолет с директрисы разговора.

Она хлопнула дверью, сделала два шага и вдруг разрыдалась.

— Я л-люблю! Лю-б-блю! А-а-а-а!

Лёха замер. С гайкой из рогатки он почти смирился. К украденным сигаретам был готов. Придумал, как избежать плевка в чай, и даже взрыв в фотолаборатории не так уже пугал своей неизбежностью.

Но к рыдающей Лили, размазывающей по лицу слёзы, сопли и остатки достоинства, его никто не готовил.

И хуже всего было то, что она смотрела своими зелёно-синими глазами именно на него. Губы у неё дрожали, слёзы катились по щекам и капали на воротник, мокрые ресницы слиплись так трогательно, что Лёха почувствовал себя человеком, которому сейчас предъявят обвинение без права защиты.

— Лили, — сказал он как можно мягче. — Ты только не волнуйся. Я всё объясню.

Лили вдруг всхлипнула так отчаянно, будто внутри у неё окончательно лопнула последняя пружина, бросилась вперёд и повисла у Лёхи на шее.

Лёха успел только убрать «Браунинг» в сторону, чтобы не пристрелить себя от неожиданности. Потом ему в воротник уткнулся мокрый нос, в спину вцепились две маленькие крепкие руки, а где-то прямо под ухом раздалось придушенное, размазанное по слезам:

— Я лю-ю-ю-лююю…

Лёха застыл с выражением человека, которому только что сообщили, что мина уже тикает и обезвредить её невозможно.

— Лили, ты дыши глубже, — осторожно сказал он, держа руки в воздухе и не решаясь ни обнять её, ни отцепить. — Главное, без резких движений. Дышать вообще полезно. Мною проверено.

— Лю-ю-ю-лююю! — повторила она громче и надрывом и ещё сильнее вцепилась ему в шею.

Лёха мучительно посмотрел на потолок.

Мозг, как всегда в минуты опасности, принялся работать быстро, грязно и совершенно бесполезно.

«За что она меня сейчас убьёт? Джеки? Точно, Джеки! Весь аэродром видел… Или не весь? Хотя Рыжая могла знать всё, даже то, чего ещё не случилось. Ви? Тоже плохо, но хоть давно. Или планшетистка? Очень плохо. Чёрт, надо завязывать с этими загулами. Лили, не похожа на человека, который плачет из-за мелочей. Или она всё-таки про меня? Господи, только не про меня».