Он круто повернул коня и что-то скомандовал. Тотчас затрубило несколько сигнальных рожков. На огромный двор повалили хунхузы, ведя лошадей в поводу. Трёх опалённых, истерзанных пленных бросили, не добив и не освободив. Погожев взглянул и в одном узнал даотая, в другом — помощника. Добродушное старое лицо его кривилось, и он не мог сдержать тихих стонов боли. Особенно мерзкое впечатление производил живот старого китайца. Чёрный, сплошь обожжённый, он местами зиял потрескавшимся, кровоточащим мясом.

Пограничники поглядывали на собирающихся хунхузов мрачно. Клара Тринклер, точно заворожённая, не могла оторвать глаз от трёх страдальцев, была бледна, и всё плотнее сжимались её губы.

— Пойдёмте, — трогая американку за рукав, проговорил Погожев.

Она, казалось, отрывалась от страшного зрелища. В глазах, внезапно потемневших, мелькнули жуткие огоньки.

— Дайте мне какую-нибудь бумажку и карандаш.

— Зачем вам?

— Дайте.

Погожев подал полевую книжку донесений. Энергично и быстро она написала несколько слов, сложила и подозвала ближайшего хунхуза.

— Передай полковнику Лин-Чи.

Над ближней фанзой взвился клуб дыма и пламени. Она долго сопротивлялась надвигающемуся жару, но не устояла и, как свеча, вспыхнула. Кони захрапели, шарахнулись.

— Пойдёмте, — повторил Погожев.

— Да, да. Пора… И скорее. Спешите!

Из двора выехали рысью, а американка торопит: — Пожалуйста, скорей. Слышите же, скорей!

По главной улице и дальше, вверх к перевалу, скакали так, словно бы за полусотней гонится нечистая сила. По-видимому, Тринклер знала, о чём просила. Не достигли ещё половины горы, как сзади раздался топот. Несколько пуль прожужжало над головами, кто-то вскрикнул.

— Кого задело? Опасно? — крикнул Погожев, не убавляя хода. — Передай по рядам голосом!

— Семенчука из второго взвода. В шею, — получился вскоре ответ.

На вершине ждала вторая полусотня. Ещё издали Погожев прокричал:

— Поручик Белотканов! Отведите лошадей за прикрытие! Расположите людей цепью! Нас преследуют… Жарьте в рожу!..

Взмыленных лошадей тотчас же передали коноводам, и они увели их за гребень горы.

— Вам нельзя сюда. Идите за гору, — говорил штабс-ротмистр женщине.

— Что за вздор! Почему вам можно, а мне нельзя?

— И вас прошу!

— Ах, оставьте меня в покое!

— Я умоляю вас… Клянусь Богом, если я вас не уберегу, если вы будете ранены — я застрелюсь.

Она пристально и долго всматривалась в лицо Андрея Яковлевича, словно бы стараясь прочесть — серьёзно ли это он и почему такое волнение? Затем протянула руку и сказала:

— Спасибо. Хорошо, я уйду, — и добавила: —

Он проводил её до коноводов, приказал охранять барыню и вернулся к своим солдатам.

Там уже шла форменная перестрелка. Хунхузы скакали по освещённой горе, спешивались и осыпали пограничников пулями. Их прибывало больше и больше… По-видимому, Лин-Чи располагал по меньшей мере тремя-четырьмя тысячами человек.

— Не дать ли знать в казачью бригаду? — предложил Белотканов, но командир отверг:

— Всё равно до ночи её не найти, так как она в походе. До утра мы во всяком случае продержимся.

Видно было, что атакой руководил опытный и знающий начальник. По одному, по несколько, хунхузы перебегали от камня к камню, от прикрытия к прикрытию. Эти перебежки незаметно, но неотвратимо сближали расстояние.

— Патроны не трать даром, — наставлял штабс-ротмистр солдат. — Бей на верный выстрел. Не хватит запасу — хоть живым отдавайся.

А хунхузы прибывали. Порой они так густо начинали палить, что просыпался дождь звенящих и жужжащих пулек. О камни они сплющивались с характерным остреньким стуком, подобным тому, как щёлкает длинный бич в руках виртуоза-погонщика.

Андрей Яковлевич лежал за большой глыбой известняка и думал:

— Что она ему написала? Отчего Лин-Чи то хотел отпустить нас с миром, а то вдруг стал преследовать и вступил в бой?..

От города показались ряды конных людей. Они шли таким правильным строем, что Погожев принял их было за казачьи сотни и обрадовался. Но вскоре выяснилось, что это те же хунхузы. Шли они скоро, рысью. На повороте, хорошо освещённом, Белотканов рассмотрел предводителя и тревожно сказал:

— Ого, сам Лин-Чи!

— Приготовиться к атаке! Стой, ребята, спокойно! Не суетись зря, береги патрон, а будет куча — береги секунду! — крикнул командир.

Вахмистр Андронов добавил:

— Разве это войско, братцы? Так — хунхузье!

Не сходя с коней, поддержанные несметной ватагой пеших, китайцы бросились вверх. Они кричали, обороняясь, без устали и без счёта стреляли, рёв и лязг получился оглушительный. У Погожева же это обстоятельство вызвало хорошее расположение.

— Гмм… Я думал, что Лин-Чи искусный начальник, — говорил он Белотканову. — Чему его учили в Петербурге и в Лондоне? Не войско, а сброд.

Пограничники долго не отвечали наступающим. Ночью целить трудно, и они ждали того момента, когда можно бить без промаха. Хунхузов это, по-видимому, ободряло. Не отвечают — значит, слабы. Но едва расстояние сблизилось шагов на двести, как сто двадцать винтовок грохнули сразу. Пешие метнулись в сторону, давая дорогу коннице. Храпя и тяжело ударяя в камни копытами, лошади пошли тем коротким, неходким намётом, каким они обыкновенно скачут в гору.

Как пулемёты, затрещали ружья пограничников.

Спокойные, видавшие виды, рубившиеся не раз в рукопашную, солдаты стреляли с проворством и точностью автоматических машин. Цель была так близка и мишень так велика, что ни одна пуля не пропадала. Кони бешено ржали, вскидывались на дыбы, опрокидывались, образуя груды и пробки на единственной дороге. Но подоспевали пешие, расчищали путь, и снова тяжело, громоздко плыла снизу лавина живого мяса, Бог весть какими побуждениями подгоняемая.

Пожар же охватывал всё большее пространство. Сухие крыши, как гигантский пук лучины, вспыхивали, заливая небо светом и украшая искрами. На сто шагов пограничники могли рассмотреть даже лица китайцев. И это людское побоище под зловеще-красивым небом, под зловеще-чёрное несчастье и стон мирного города было похоже на легендарную страницу, выхваченную из первых веков человеческой истории.

Китайцы то оседали, то снова устремлялись к вершине. Расстояние сокращалось. Солдаты палили уже, что называется, «в рожу». Неизвестно, чем это кончилось бы. Штабс-ротмистр Погожев уверял, что он обязательно отбил бы атаку, а в новую хунхузы сами не сунулись бы. Однако это вопрос спорный. В сотне уже было семнадцать человек выбывших убитыми и ранеными. Дойди Лин-Чи до рукопашной — он задавил бы массой. Ни опытность, ни неустрашимость, ни спайка пограничников ничему не помогли бы.

Но произошло внезапное обстоятельство, моментально изменившее картину ночного боя. От города послышались выстрелы и крики. Огромная гурьба хунхузов, оставшихся для грабежа, бежала без оружия, без добычи. Она принесла своим атакующим товарищам весть, что с тыла идут казаки, и, главное, принесла липкую, заразительную, как молния, стремительную панику. Уже со следующего мгновения после этой вести не стало упорного, готового на смерть неприятеля. На горном склоне топталась растерявшаяся банда китайского отребья, жалкая, трусливая, не бегущая только потому, что не успела ещё сообразить — в какую сторону выгоднее.

Пограничники это заметили тотчас же. Они видели, как среди забившихся в испуг людей юлил и бросался из стороны в сторону высокий всадник на большом коне. Как он кричал что-то, жестикулировал, даже стрелял в своих же из револьвера. Они понимали, что это Лин-Чи делает последнюю свою ставку. И будь не призрачное освещение зарева, а день — хунхузского атамана, наверное, выцелила бы меткая пуля пограничника.

Большинство побросало лошадей и пустилось наутёк в сопки. Другие бросились обратно к городу, но встреченные казачьими сотнями, развеялись в стороны. Скрылся и Лин-Чи куда-то. Коноводы, ушедшие далеко за гору, говорили, что при наступающем утре они ясно видели человек тридцать красных всадников, гуськом пробиравшихся по горной тропинке. Был ли это Лин-Чи со своим личным конвоем, нарядно одетым в бархат, или одна из ватаг его шайки — неизвестно.