— Если поручик Борис Золотницкий украл у американца Тринклера жену, то с какой стати я буду скрывать его? — думал он. Чёрт его знает, из каких побуждений он сделал это. Разве в чужую душу влезешь? А затем это убийство двух китайцев... Что, если и оно связано с похищением!.. И даже, если бы я захотел скрыть владельца портсигара, то поздно — американец угадал. Но каков, однако, фрукт... Каков фрукт, чёрт возьми...

Андрей Яковлевич никогда и ни за что не позволил бы себе злорадствовать. Всё-таки Золотницкий был товарищем, иногда выручал. Но в глубине души что-то такое нашептывало Погожеву радужные соображения. Главный соперник на должность полицеймейстера сам собою устранялся. Шансы штабс-ротмистра растут...

Около полудня Погожев отправился к Тринклеру.

— Всесторонне обсудив это дело, я решил, что скрывать имени владельца портсигара не имею права, — сказал он официальным тоном. — Это — Борис Золотницкий, поручик, занимающий должность офицера при местной полиции. Вы его знаете.

— Благодарю вас, — сухо ответил американец. Для меня это уже не составляет секрета.

Погожев побледнел и добавил более простодушно:

— Но какая это неожиданность! Кто бы мог думать!.. Меня это так взволновало, что я всю ночь не спал.

— Взволновало? — переспросил Тринклер и испытующе посмотрел офицеру в глаза. — Да. Это может взволновать... Скажите откровенно, вы всё еще склонны покрывать своего товарища?

— О, нет! — искренно ответил штабс-ротмистр.

— Дело, видите ли, в том, что у меня есть косвенные улики, указывающие на Золотницкого, как на руководителя но только похищения моей жены, но и вчерашнего двойного убийства. Вряд ли такого человека можно считать товарищем н покрывать от правосудия.

— Вы не шутите? У вас действительно есть улики?

— Есть. И при том тяжкие. Я выяснил, что вчера около десяти вечера, то есть за час до нашего прихода, в опиекурильне были двое китайских полицейских, а китайская полиция находится в подчинении у Золотницкого. Вы понимаете?

— Вы думаете, что убийцы они и послал их Золотницкий?

— Несомненно. Что убийцы они - это уже доказано.

— Чем?

— Пока не время говорить, - уклонился ответить Тринклер. - Это вы узнаете после. Но, повторяю, это совершенно и безусловно подтверждено: двое китайцев-полицейских похитили юных слуг и ограбили их. А кем они посланы — можно лишь догадываться.

— Но Золотницкий после вчерашнего утреннего допроса провел весь день со мной.

— Он ни разу не уходил? Ни на минуту?

— Нет, уходил. Был в отсутствии с полчаса.

— Вот видите.

— У вас есть еще доказательства?

— Я напал на того извозчика, который вез мою жену, схваченную похитителями. Это было нетрудно — здесь на весь город меньше тысячи экипажей. По-видимому, Золотницкий держал жертву у себя на квартире, и она сумела ночью бежать. Он погнался, настиг ее в Хабаровском переулке и, так как на руках нести было далеко и опасно, то туда привели извозчика. Орудовали вчетвером: два китайца, Золотницкий и еще какой-то военный. Извозчик прекрасно знает поручика и сразу откровенно всё описал.

— Но, позвольте, чем вы объясняете это похищение?

— Письмо может быть дать. Они наперебой сорить крупный куш, или, вернее, весь историю таким образом, что, чтобы получить и затем выкупить жену. Если так, то всё обдумано недурно. Помимо того, что я не позволю жене разорить меня, она и сама обладает крупным состоянием... Нет, не в деньгах суть, преступление совершено из глупых побуждений.

— Целей может быть две. Или он намеревался сорвать крупный куш, инсценировав всю историю таким образом, что, якобы, похитили и взяли выкуп китайцы. Если так, то всё обдумано недурно. Помимо того, что я не пожалею денег за освобождение жены, она и сама обладает крупным состоянием... Или же, в худшем случае, преступление совершено из гнусных побуждений.

Было заметно, что второе предположение для Томаса Тринклера очень мучительно. Он говорил о нем, выдавливая слова, с лицом без кровинки.

Несколько минут помолчали, а затем американец спросил:

— Считаете ли вы раскрытие подобного преступления делом благородным, не марающим чести? Согласились бы вы помочь мне?

— Чем хотите, — не задумываясь, ответил Погожев.

— Ваша помощь мне очень нужна. Я не могу обратиться к начальству Золотницкого до тех пор, пока не соберу подавляющих улик. Я знаю халатность русских властей. Пока они соберутся, пока решатся принять серьезные меры против офицера полиции, пока арестуют, он успеет начисто уничтожить все следы. В средствах, по-видимому, он не стесняется.

— Что же я должен сделать?

— Как товарищ, вы имеете возможность бывать у него на квартире, разузнать, посмотреть. Возможно, моя жена еще там, а если ее скрыли, то пустяшная забытая мелочь поможет напасть на след.

В первую минуту кровь бросилась в лицо штабс-ротмистра. Он встал и прошелся по комнате.

— Гм... Щекотливо, чёрт возьми... Явиться, как к товарищу, и подсматривать — это пахнет предательством...

— Но ведь мы имеем дело с преступником, с убийцей, — резко возразил Тринклер. — Он носит мундир обманно... Неужели подобные люди — вам товарищи?

— Так-то оно так, но всё-таки...

— Не понимаю ваших колебаний. Тут выбор прост. Или Золотницкий опасный преступник, негодяй и вашим товарищем ни в каком смысле быть не может. Или вы сомневаетесь в его вине и продолжаете заступаться, защищать его, как коллегу-офицера. В последнем случае вы должны быть заинтересованы, чтобы истина всплыла наружу и человек, носящий один с вами мундир, вышел чистым из те тяжелы обоснованных подозрений, которыми его имя окружено.

Погожеву вспомнилась странная взволнованность Золотницкого при допросе Пиргеля. Потом его нервность и загадочные улыбки при отзывах о сыске Тринклера... Положительно, он замешан! Кроме того, портсигар, показания извозчика и эта твердая уверенность американца… А вчера, когда Тринклер явился в ресторан и потребовал ареста своих слуг, разве не протестовал Золотницкий, разве не выказал все той же странной возбужденности? И когда открыли повешенных — Погожев отлично помнит, что делалось с поручиком. Он не мог скрыть растерянности и явного смущения. Все это, конечно, доводы психологические, так сказать, неосязаемые, но ведь в положении штабс-ротмистра важно личное внутреннее убеждение, а не вещественные доказательства!..

Так думал Погожев, а какой-то голос тихо шептал ему:

—И все-таки идти под личиной товарища, тая в душе предательство, не офицерское дело.

— Ну, что же, согласны вы? — настаивал американец.

— Я подумаю, — колеблясь и волнуясь, ответил штабс-ротмистр.

— Однако, вы понимаете, что дело это не может ждать.

— Я отвечу вам вечером сегодня же, — сказал Погожев и выбежал из дому.

Колебания Андрея Яковлевича были долги и мучительны, как неудачные роды. Тихий голос все нашептывал:

— Не офицерское дело... Совсем не офицерское...

Но становился этот голос слабее и слабее.

На сцену явилось и высказанное Тринклером соображение о том, что в интересах самого Золотницкого вскрытие голой истины, и гражданская скорбь о попранных законах, и пожаром разгоревшееся любопытство, и инстинкт сыщика, могуче заложенный в каждом человеке от рождения. Окончательно сломил нерешительность Погожева такой довод:

— Ведь я сам, по собственной охоте, добиваюсь места полицеймейстера. И сознательно иду на то, чтобы посвятить себя ловле преступников и всеми силами ограждать законность. Не поставит ли меня в будущем эта служба в подобное же положение? О, конечно, поставит! Сотни раз!

Все это происходило днем, а когда спустился вечер, штабс-ротмистр Погожев привел в порядок костюм, выпил водки и отправился, как тать, к дому поручика Золотницкого.

Низенькая фанза была темна, улица тоже. Погожев приник было ухом к ставне, но тотчас же отошел и сам себя выругал:

— Фу, подлость! Только этого недоставало!