Сверх ожидания калитка оказалась незапертой.

Он вошел на крыльцо и когда половица скрипнула, то вздрогнул. Опять выбранился:

— Это уже мерзость, чёрт возьми. Идти — так идти. Нечего бабничать...

Нашарив звонок, штабс-ротмистр вдруг явственно услышал изнутри голоса. Невольно он приостановился и застыл. Голоса повторились. Сначала несколько, потом один, мужской, сиплый. А дальше по телу Погожева побывали мурашки: громко, возбужденно говорила что-то женщина. Голос высокий, звонкий и почти кричит.

— Нужно ли входить? — соображал Погожев. — Не проще ли поспешить к Тринклеру, отправиться вместе с ним к высшему начальству в город и, не теряя времени, арестовать Золотницкого и освободить несчастную американку?

Не оставалось сомнений, что жена Тринклера здесь, за этими стенами. Однако, штабс-ротмистр Погожев не представлял собою никакого исключения из всех людей, добровольно занявшихся сыском. Помимо результатов работы, его властно захватил самый процесс выслеживания, все те приключения, вся напряженность нервов, вся острота отдельных моментов, с которыми, как на охоте на опасного зверя, связана ловля преступников. Азартного игрока не удовлетворить простым перемещением денег из партнерских карманов в его бумажник — ему необходимо пережить все перипетии игры, просмаковать каждую битую карту: иначе восторг победы не будет полным. Так же и азарт сыска требует полного комплекта впечатлений: и опасностей, и напряженного до крайних пределов чисто звериного чутья, и риска в той жуткой степени, когда он уже переходит в браваду, когда ставкой за победу является собственная жизнь, и кульминационный работы всех клеточек мозга, всего интеллекта, так как от выражения глаз, от движения малейшего лицевого мускула, от жеста, слова, от быстроты соображений, от обостренности всех пяти чувств — зависит успех или провал, поражение или торжество.

Погожев позвонил. Голоса разом стихли. Взнесен было женский в каком-то возгласе, но резко обрывался. Штабс-ротмистру почудилось, что это он не сам оборвался на полуслове, а оборван посторонней рукой. Он позвонил еще и еще. Лишь минуту через пять кто-то ломанным языком -очевидно, китаец — спросил через дверь:

— Кто там?

— Отвори, бой! Это я, штабс-ротмистр Погожев.

— Капитана нету, капитана ушла.

— И никого нету?

— Никого. Всё ушли.

— Гм... Так ты все-таки отвори — я напишу поручику Золотницкому записку.

— Моя не знает... Капитана не приказала пускать, когда его нету дома.

— Что ты врешь. Говорю же, я только на минуту. Надо записку написать. Очень важное дело.

Бойка не отвечал. Погожев подождал немного и снова позвонил очень громко, почти обрывая ручку звонка. Китаец только шмыгнул носом.

— Ты что же это выдумал, мерзавец? Я приказываю! — крикнул Андрей Яковлевич. — Морду набью, скотина длиннокосая!

Показалось ли ему, или за дверью действительно пошептались, но Погожев услышал, что открывают.

Искусно разыгрывая гнев, он вошел со словами:

— Косу тебе срезать, подлецу! Артачится еще, шельма!.. Проведи в комнаты... Дай бумаги и перо...

Но коридорчику, длинному и узкому, он прошел мимо трех дверей, плотно закрытых, и очутился в кабинете хозяина. По-видимому, здесь только что были люди: валялась подушка на диване, на стуле лежала шашка поручика, на столе два недопитых стакана с шампанским и оно еще играло, посылая меленькие искорки со дна на поверхность.

— Принеси-ка воды, — сказал Погожев, и подумал: хоть бы стаканы убрали.

Едва бой вышел, как штабс-ротмистр зорко огляделся. Все в этой комнате говорило о недавнем присутствии женщины. Для нее, очевидно, были фрукты и две коробки конфет. Не станет же Золотницкий или обладатель сиплого баритона есть шоколад!.. Пахло духами, хороший китайский ковер словно бы таил следы маленьких каблучков, на подушке ясно обозначилось углубление. Штабс-ротмистр понюхал — пахнет теми же духами, что остались в комнате. И вдруг он чуть не выдал себя громким «ах!».

За подушкой, у спинки дивана, лежал широкий черепаховый гребень, какие носят только женщины.

Когда вошел бой с стаканом воды, Погожев сидел и писал Золотницкому записку, приглашая завтра вместе пообедать. Лицо его было спокойно, а в душе все ликовало.

— Теперь не уйдет! — возбужденно бормотал он, широко шагая к дому Тринклера. — И как я мог колебаться?.. Теперь, брат, капут!..

Он даже смеялся жиденьким, непривычным смехом, сам того не замечая. И даже злился на себя за то, что не сразу оценил всю выгоду положения.

Ровно через полчаса, вдвоем с американцем, они входили в кабинет генерала — высшего начальника в городе.

— Что скажете? — спросил тот, не садясь и не предлагая сесть.

— Не знаю, известно ли вам, генерал, что у меня десять дней тому назад похитили жену? — сказал Тринклер и приостановился.

Генерал кивнул.

— Как же, я очень интересовался этим делом и приказал, чтобы на него обратили особое внимание.

— Я открыл преступников с помощью штабс-ротмистра Погожева. В связи с этим преступлением находится и убийство двух китайцев, совершенное вчера ночью в опиекурильне.

Американец, хотя и взволнованным голосом, но подробно и последовательно рассказал весь свой сыск, начав с первого приключения Пиргеля и закончив только что произведенной разведкой Андрея Яковлевича.

— Что убили моих слуг двое китайских городовых — это я узнал наверное. Мои служащий, американский подданный Марк, видел у одного из убийц серьги, принадлежавшей моей жене. Серьги были украдены моими бойками, а затем перешли к их убийцам. Марк даже торговался, хотел купить, но нарочно отложил окончание сделки на завтра.

Генерал слушал молча, нахмурясь, видимо изумленный и недовольный. В его городе — и вдруг такой скандал! Офицер, полицейский офицер, убийца! Похищать насильно жену видного члена иностранной колонии — да еще из-за денег!

— И вы уверены, что это Золотницкий? — спросил он, повернувшись к Погожеву.

— Золотницкий — мой товарищ, ваше превосходительство. И я его никогда не считал способным на что-либо подобное. Но здесь говорю не я, а факты, ваше превосходительство.

— Хорошо. Подождите в приемной. Я распоряжусь, - сказал генерал отрывисто, и круто повернулся к Погожеву спиной.

В полном молчании Погожев и адъютант генерала расставили вокруг фанзы поручика Золотницкого караул и, позвонив, адъютант отчеканил:

— По приказанию его превосходительства, извольте открыть.

Тринклер стоял здесь же. Погожев нервничал. Из-за двери заговорил было бойка, но тотчас же звякнула задвижка, и на пороге при свете лампы вырисовалась высокая статная фигура Золотницкого.

— Пожалуйте. Что случилось? — сказал он, всматриваясь в темноту.

Первым вошёл адъютант, за ним — штабс-ротмистр и американец. Сзади виднелись ещё люди. Золотницкий побледнел; красивые небольшие усики слабо дёрнулись — он растерялся.

— Я… Я не понимаю… Что вам угодно?

— Генерал приказал вас арестовать и освободить немедленно ту даму, которая у вас находится, — салютуя шпорами, проговорил адъютант. — Эй, там… войдите. Поставить караул у этих дверей… Извольте, поручик, показать вашу квартиру.

Вышло так, что Золотницкий не указывал, а шёл сзади всех, всё такой же бледный и растерянный. Вероятно, для большей значительности, чтобы подчеркнуть серьёзность события, адъютант бросил на ходу:

— Пожалуйста, не пытайтесь бежать. Дом оцеплен взводом солдат, которым отдано приказание стрелять.

В столовой, без кителя, в расстёгнутой рубашке, сидел толстый большой человек. Возле него на столе была бутылка шампанского и большой чайный стакан. И адъютант, и Погожев его сразу узнали.

— По приказанию его превосходительства, я должен арестовать вас, господин подполковник, — щёлкая шпорами, сказал адъютант.

— Арестовать?! — спросил тот сипло и засмеялся.

Вошедшие поняли, что подполковник пьян и вряд ли осознаёт значение слова «арестовать». Осмотрели ещё две комнаты — гостиную и совершенно пустую, должно быть, гимнастическую, потому что у стены лежали гири и штанги. В кабинет дверь была закрыта.