— Для самозащиты. Ударь я его и оставь на свободе — он, пожалуй, повесил бы меня на площади вместе с моими сотниками.

— Даже, наверное, повесил бы, — подтвердил Белотканов.

— Вы именно такой человек, какой мне нужен. Вам говорил поручик о моём плане относительно Лин-Чи? — спросил фон-Кройф.

— Неясно говорил. Я многого не понял.

— Этого хунхуза нужно захватить. Помимо того, что мы обязаны освободить пленницу-американку, им похищенную в Артуре, есть ещё другие причины.

— Именно?

— Гм… Он неудобен для нас, и дружба эта русских очень компрометирует. Лин-Чи не просто хунхуз, а глава тайной партии, мечтающий произвести в Китае государственный переворот. Мы не можем таким господам покровительствовать и, тем более, входить с ними в союзы. Это ошибка некоторых офицеров генерального штаба — из увлекающихся и молодых.

— Я всё же не уясняю себе вашего плана.

— Он прост. Вам, вероятно, известно, что сегодня-завтра Лин-Чи должен напасть на одного местного туземного правителя и свести с ним какие-то свои личные старые счёты? Этим мы воспользуемся и в его отсутствие нападём на лагерь. Там нам сопротивления, конечно, не окажут. Забрав американку, мы пошлём к атаману гонца, спешно его вызовем для переговоров и захватим. Хитрость должна удаться, ибо всё будет сделано быстро и под покровом ночи.

— А затем, как вы думаете поступить с Лин-Чи?

— Этого я уж не знаю. Я лишь доставлю его в Порт-Артур. Вероятно, его выдадут пекинскому правительству.

— Будьте добры, барон, показать мне предписание.

— Какое?

— О том, что моя сотня отчисляется из распоряжения подполковника и переходит в подчинение к вам.

Барон фон-Кройф подал Погожеву казённую бумагу с печатью и подписями. Внимательно прочитав, штабс-ротмистр сказал:

— Здесь сказано, что все начальники отрядов и частей войск, от генералов до нижних чинов, обязаны оказывать вам всемерную поддержку. Но здесь ни слова не говорится о вверенной мне сотне. Поэтому я не возьму на себя ответственности за столь крупное дело, как арест полковника Лин-Чи. Я это мог бы сделать лишь по точному и категорическому предписанию своего непосредственного начальства.

— То есть, вы отказываетесь? — спросил чиновник и привскочил с табурета.

— Решительно отказываюсь.

— Гм… Я знаю причины, — проговорил, усмехаясь, барон. — Кажется, вы изволите состоять в очень близких личных отношениях с этим хунхузом?

— Нет, не состою. Вы не знаете причин, барон фон-Кройф, — отчётливо выговаривая слова, ответил Погожев. — Но если угодно, я скажу вам причины.

Во-первых, в вашей бумаге чересчур туманно и обще сказано, что вам надлежит оказывать содействие. У меня же есть только что полученное от ближайшего начальства предписание, которое даёт точные и недвусмысленные инструкции относительно моих сношений с Лин-Чи. Мне вменено в обязанность помогать ему, жить в мире и действовать, как полагается доброму союзнику.

Во-вторых, операция, вами придуманная, очень опасна. У Лин-Чи прекрасно организованное войско, которое может начисто уничтожить мою сотню. Согласитесь, что на подобную авантюру я не могу идти без ясно формулированного приказа.

А далее, если вам угодно откровенности — извольте. Мне, как строевому кавалерийскому офицеру, не по духу ваш план. Это, в случае успеха, не битва и не победа, а изменническая засада. В неё Лин-Чи попадётся не потому, что я и моя сотня храбры, а потому, что мы оказались бы слишком подлы. Мы выиграли бы ставку на доверии хунхуза к честности русского офицера, оказавшегося бесчестным. Вот в силу чего я отказываюсь исполнить ваше требование, барон фон-Кройф.

Пока Погожев отчитывал дипломата, тот сидел с застывшим лицом. Андрей Яковлевич отлично понимал, что наживает себе неприятного и, может быть, опасного врага в этом бароне, но решил идти до конца.

— Так-с, — проговорил чиновник, помолчав. — Что ж, каждая точка зрения хороша, если она достаточно обоснована. Будь я на вашем месте, я, конечно, поступил бы так же.

По выражению его лица нельзя было догадаться, что отповедь Погожева обозлила его и обескуражила.

— Если я и моя сотня смогли бы оказать вам содействие каким-либо иным способом, то я сочту за удовольствие, — добавил штабс-ротмистр.

— О, нет! К чему же. Вот разве дадите мне проводника, чтобы указал дорогу на Ялу, к вашему начальнику.

— С удовольствием.

Чиновник остался у пограничников обедать; его угощали коньяком, даже шампанским, добытым у маркитанта-китайца. Уезжая, барон шутил, ещё и ещё хохотал над историей с даотаем и крепко жал офицерам руки. Но Погожева всё это не обмануло.

— Наделает он мне пакостей! — думал штабс-ротмистр, глядя вслед непрошенному гостю. — А интересно всё-таки знать — каким образом нашли американку Тринклер? Не Пиргель ли выдал, желая получить, наконец, не дающиеся ему пять тысяч?

И как только мысль перескочила на молодую женщину, то Андрея Яковлевича с неудержимой силой повлекло в котловину Лин-Чи. Он осматривал лошадей, давал подчинённым различные хозяйственные указания, подробно знакомился с местом новой стоянки, перевязывал с помощью фельдшера рану — а размышлял вовсе не о том, и хотелось ему совсем не этой пустой, неинтересной возни.

Когда от деревьев легли длинные тени, Погожев пошёл в рощицу на вершину холма, оттуда стал смотреть вниз, на серые стены хунхузского лагеря. Три дороги, ведущие с разных сторон в котловину, были оживлены. То группами, то в одиночку двигались конные и пешие. Если бы штабс-ротмистр не был рассеян и поглощён своими думами, то, конечно, он понял бы, что это оживление не спроста и что вместе с вестями надвигаются какие-то новости.

Сдвижная покатость крыши с западной стороны была убрана, образуя род балкона. В качалке сидела молодая женщина, на парапете, устланном коврами, прилёг Лин-Чи. Чай, по-китайски заваренный прямо в чашках, стыл на треножных миниатюрных столиках. Стыл и курился дурманящим сильным запахом зелёных чайных листьев.

Заходило солнце, и над огромным местом, занятым старыми, причудливыми крышами китайских построек, нависла сторожная тишина. Было похоже, словно бы это не лагерь хунхузов, а монастырь, и все обитатели его молятся перед кончиной дня — торжественно и безмолвно.

По-видимому, продолжая начатое раньше, Лин-Чи негромко говорил:

— Да, я был уверен, что из этого ничего не выйдет. Пылкие головы на то и созданы пылкими, чтобы до времени терять их. А заря далеко…

Он замолчал и задумался. Женщина медленно покачивалась, вряд ли слыша слов атамана. У неё была наружность из тех, которые надолго остаются в памяти даже после мимолётной встречи. В частности, ничего особенного и ни одной черты лица строго правильной. Но в общем — характерный профиль, резко намеченный, словно бы всегда неподатливый, всегда готовый дать отпор. И, как это постоянно бывает в женских лицах, останавливающих на себе внимание, впечатление красоты создавали глаза — большие синие глаза.

Пусть у женщины будут идеально правильны все черты, пусть будет лучезарный цвет лица, но если глаза недостаточно велики, если они не выразительны, если ими, как сиянием души, не озарена вся фигура женщины — её не назовут красивой. И наоборот: черты, созданные Богом кое-как, плохо подобранные, будто выхваченные наспех из разных рас и разных стилей, черты с явными изъянами, но освещённые красивыми глазами, производят неотразимое впечатление. Княжна Марья Волконская, так изумительно созданная Львом Толстым, могла казаться красавицей, имея старое, почти уродливое лицо, в пятнах, с дряблой кожей, в веснушках. Женщина, сидевшая на балконе, была отнюдь не урод, а огромные, синие, тревожные глаза делали её красавицей.

Лин-Чи задумчиво говорил:

— Конечно, я не пойду на поклон в Порт-Артур. Что я лишусь дружбы русских — конечно, плохо. Но если бы мне предложили на выбор: вернуть жизнь Ланжентуну или потерять покровительство Порт‑Артура — я, конечно, выбрал бы Ланжентуна. Таких помощников ничем не заменишь… Ты, Клара, кажется, меня не слушаешь?