Встряхнувши зябко плечами, она ответила:

— Нет, я слышала, только думала о другом… Ты говоришь о Ланжентуне.

— Да, это пылкая голова. Весть о его смерти поразила всех нас.

— Тебе известны подробности?

— Нет, но их легко восстановить. Попался с моими бумагами, неосторожно обронил лишнее слово — и отрубили голову. Без суда…

— Если ты знал, что он неосторожен, не нужно было посылать его в такое опасное место, — равнодушно проговорила молодая женщина и добавила громко: — Заху! Подай горячего чаю.

Вошёл мальчик-слуга и обменял чашки.

— Но как я отомщу за Ланжентуна! — выразительно проговорил Лин‑Чи. — Как отомщу!

— Ты так часто говоришь о мести, что это перестаёт казаться страшным, — протянула недовольным тоном Клара.

Полковник пристально посмотрел ей в лицо и ответил тихо:

— Месть — мечта. Чтобы наши мучители со временем в свою очередь помучились — нужно сделать китайский народ более счастливым. Это будет высшей местью нашей.

— Но нужно же достигать. Нельзя только желать, говорить и мечтать.

— Ты строга сегодня.

— Зато вы все стали к себе чересчур снисходительны.

Лин-Чи хотел что-то возразить, но сдержался и промолчал. Она тоже молчала долгое время, а затем сказала с ноткой раздражения:

— Месть, месть!.. Бесправный народ!.. Мучители и мученики!.. Сегодня ложка крови, завтра ложка… Одного вы растерзали, другого — растерзали в застенке… Что же это такое? Ведь это колесо вертится в Китае сотни лет. Неужели все вы такие жалкие, что можете лишь мечтать, а не способны сделать что-либо крупное?.. Скучно это, Лин…

— Но ведь тебе известен всякий мой шаг, ты знаешь, чего я хочу и что делаю. Если не хорошо — научи.

— Я — научи?! Ха, ха, ха! — Смех её пронёсся обидно и больно.

Лин-Чи вскочил с парапета и сказал, меняясь в лице:

— Не смейся, Клара. Я не заслужил этого. Если я не силён, если переоценил свои способности, то ты же знаешь, что в любой момент я готов отдать жизнь начатому мною делу. Разве это заслуживает смеха?

— Кажется, ты обращаешься к моей жалости? — спросила она по-прежнему насмешливо.

— Нет, к справедливости, — ответил он резко и пошёл с балкона.

Клара даже не повернула головы ему вслед. Губы её были сурово сжаты, огромные глаза смотрели строго в темнеющую даль, отчего казались не синими, а черными. Но мало-помалу строгость уступала место какому-то другому чувству, явившемуся с другими мыслями. Резкость профиля и суровость сжатых губ таяли вместе с дневным светом, и лицо становилось женственнее, мягче. Если за полчаса раньше казалось, что эта женщина могла бы без дрожи подписать любой смертный приговор, то теперь было ясно, что и ласка её способна скрасить жизнь, вернуть к жизни — стоила жизни.

Смерклось. Где-то призывно и жалобно прокричала полевая курица. На одном из бесчисленных двориков лагеря заворошились, зашумели и стихли люди.

— Лин, — тихо позвала женщина. — Лин! Иди ко мне… Лин!..

Он не отзывался, и вскоре его громкий, резкий голос пронёсся внизу. Она улыбнулась, успокоенная. Страшны и убивают нашу совесть молчаливые страдания ближнего от нанесённой нами обиды. Но если распоряжается, кричит, подаёт признаки жизни — корящая нас совесть и жалость смолкают. Значит, всё отлично, значит, обида не так уж велика.

На многочисленных двориках скученного и тесного хунхузского городка затоптались. Поднялся шум, крики. Выводили лошадей.

— Прощай, Клара, — сказал Лин-Чи, появляясь на балконе.

— Ты уезжаешь? Надолго?

— Нет, вероятно, лишь на несколько дней.

— И это секрет — куда?

— Не секрет, но такое неприятное и… и пустое дело, что лучше я расскажу о нём после.

— Ну, прощай, мой Лин.

Она встала, потянулась кверху — к его голове, закинула руки ему за шею и прижалась. Так они простояли несколько минут.

— Не сердись на меня, Лин, - тихо сказала она.

— Ты соскучилась здесь, Клара, — проговорил он серьёзно. — Я вижу — тебе скучно.

— Нет, это не потому.

— Я вижу — тебе скучно, — повторил он. — От Пиргеля скоро получатся вести. Ты поедешь в Шанхай, в Америку, в Европу — и развлечёшься. Потерпи немного, Клара. Пока Пиргель не устранит препятствия — тебе лучше побыть здесь.

— А ты?

— Не знаю ещё. Может быть, и я поеду.

— Почему не знаешь?

— Ведь ты же видишь: начались неудачи. Всё шло хорошо, и вдруг всюду возникают недоразумения. Ланжентун казнён, русские грозят разрывом и преследованием. Может быть, мне снова предстоит бурная полоса, и придётся спасать людей своих и дело. Разве можно в моём положении загадывать о будущем?

В тихом голосе атамана хунхузов звучала не жалоба, а какая-то суровая отрешённость от всего личного, что-то монашеское.

— Ну, прощай, Лин!

Руки Клары порывисто стиснули его шею, губы обожгли.

— Прощай, Лин!..

Из-за строений не было видно, как уходил отряд, но по густому топоту лошадей женщина догадалась, что хунхузов много, может быть, несколько сот. Опершись на парапет балкона руками, она всматривалась в сумрак. Вот на дороге, змеившейся меж холмов, показалась вереница движущихся всадников. Неясно, силуэтно, подобно теням на худо освещённом экране, они шли и шли — долго шли, скрываясь за поворотом на холме, а появляясь из-за гребешка соседней крыши. Наконец последние исчезли, ниточка дороги опустела и вскоре совершенно слилась с ночным мраком.

Женщина отошла от парапета, лениво потянулась и без всякой видимой причины тихо засмеялась. Пришёл бой и, пыхтя от усилия, закрыл балкон. Отлогая крыша со скрипом стала на своё место, лампа тускло осветила большую и пустоватую чердачную комнату.

Она прошла по тёмным комнатам, Заху зажёг лампу под цветным абажуром. Удобно улегшись на диване с ногами, Клара открыла книгу, но чтение, надо думать, не отвлекло ее от каких-то своих мыслей. Страницы переворачивались, лоб слегка морщинился в сосредоточенном выражении, однако временами рука с книгой откидывалась далеко в сторону и так надолго замирала. Синие глаза широко открывались, глядя в одну точку, губы складывались в подобие улыбки. Потом снова продолжалось чтение.

— Ужинать в столовой будете? — спросил Заху.

— Накрой в столовой.

— Один прибор?

— Фу, какой ты дурак, Заху, — засмеявшись, сказала женщина. — Конечно, один, ведь полковник уехал.

— У полковника сидит русский офицер.

— Какой?

— Тот, что лежал у нас, раненый.

Клара быстро поднялась и резко проговорила:

— Почему же ты не сказал мне? Давно он ждёт?

— Часа два.

— А теперь сколько?

— Около полуночи.

— Что ему нужно?

— Полковника нужно. Он сказал, что будет ждать.

— Попроси его ко мне, — сказала женщина и добавила громко вслед: — Накрой два прибора.

Привычным жестом она поправила волосы, потом прошлась по комнате и, как давеча, беспричинно засмеялась.

Погожев вошёл взволнованный, счастливый одной лишь возможностью увидеть незнакомку, о которой он столько думал.

— Отчего вы так внезапно нас покинули? — спросила она, здороваясь. — Я не успела даже познакомиться с вами как следует.

Он пояснил, щёлкая шпорами. Рука его была горяча и дрожала. Лицо и глаза казались такими, словно бы лихорадка вернулась с прежней силой.

— Вы рано встали, — сказала она. — У вас жар.

— О, нет! Уверяю вас, я здоров.

Начав так, они говорили о неинтересном и дальше. Ожидая прихода русского офицера, она пережила что-то вроде лёгкого нервного волнения: почему-то этот приход казался значительным. Под влиянием же ненужного разговора это прошло.

Сидя за столом, она спросила, не скрывая любопытства:

— Это правда, что мне рассказал про вас полковник Лин-Чи? Вы побили и арестовали даотая в присутствии его войск?

— Да, это было. Он оскорбил меня.

Она тихо, как бы для себя только, обронила:

— Какой это дар — решительность! Как быстро он завершает борьбу победой! — и вздохнула.