— Что?

— Барон скажет, что ему это приказано, и увезёт силой.

— Посмотрим! — сказала она вызывающе. — Ну, едем мы!

— Вы предупредили здешних людей?

— Да, я сказала главному служителю и оставшимся караульным.

— Тогда с Богом. Позвольте мне это, вам мешает.

Андрей Яковлевич потянулся к ридикюлю, американка отдала и, пытливо глядя на него, сказала:

— Здесь мои документы, драгоценности и денежные бумаги на несколько сот тысяч.

Испуганно он протянул ридикюль обратно.

— О, в таком случае не надо! Возьмите его, пожалуйста, возьмите!

Но она рассмеялась и уже небрежно бросила:

— Фи, глупость какая! Положите в карман, что ли. Как вы боязливы!

— Но... такая сумма! — Погожев нерешительно мял кожаный мешок в руках и чувствовал, что для своей величины он несоразмерно тяжёл.

— Прячьте же. Куда я его дену, — проговорила она тоном, не допускающим возражений, и добавила с хорошей улыбкой: — Ну, проявляйте же решительность, голубчик.

Но штабс-ротмистр остался серьёзен.

— Поверьте, я сделаю всё, чтобы ваше богатство не пропало. Я положу в седельную сумку, и, пока оно будет у меня, не засну спокойно.

— Смешной вы, — ответила она беспечно. — Однако, пора.

Они спустились в комнаты, прошли длинную вереницу фанз и дворов, видели суетливо копошащихся людей, тревожно между собою перекликающихся.

«Прячут добро», — подумал штабс-ротмистр и, при выходе из ворот, сказал караульщикам:

— Передай своим, чтобы скорей уходили. Пусть за имущество не беспокоятся — грабить не будут.

На дне глубокой котловины зарева почти не было видно, но когда поднялись на вершину холма, оно светило так, что можно было читать книгу. Луна казалась красноватой и какой-то тусклой.

Клара Тринклер ездила отлично, и конь у неё был отличный, лучше лошадей пограничников. Сотня ждала в их в полном составе. Даже корнет Крыжовский сидел на лошади, хотя одна нога не была обута и болталась без стремени.

Офицеры поклонились американке, она молча кивнула и проехала вперёд рядом с Погожевым.

— Люди все? — спросил командир.

— Все. Сто пятьдесят четыре человека. Слабого Кожухова хотел было оставить на попечении старшины в деревне, но он отказался и пошёл в строй.

— Садись! — скомандовал штабс-ротмистр. — Слева по четыре ма-арш!

Шли переменным аллюром. Зарево пылало всё ярче, вскоре стал доноситься гул, а затем этот гул распался на выстрелы, шум огня и крики людей.

— Там, кажется, настоящий ад, — сказала Клара. — Неужели это казаки напали на Лин‑Чи?

— Не знаю. Может быть, — ответил Погожев.

— Как всё это нелепо…

Когда с последнего перевала открылся город, то было в самом деле светло, как днём. Однако Фын-Хуан-Чен горел далеко не весь. Море огня колыхалось над площадью. Яомынь даотая представлял собою громадный костёр. Казармы, фанзы крупных купцов, магазины и постройки богатого чиновничества, расположенные на площади вокруг яомыня, тоже горели. В улицы же огонь проникал лишь кое-где. Шум и гам стояли невообразимые. Люди метались вокруг пожарища, и издали их суета походила на исступлённый танец огнепоклонников.

На минуту сотня приостановилась, а затем штабс-ротмистр скомандовал:

— Первая полусотня рысью ма-арш! — и шибко пошёл к городу.

Стреляли редко, из чего Погожев заключил, что казаки ещё не пришли и есть возможность предупредить Лин‑Чи.

Пограничники влетели в узкую улицу. Все ворота были настежь, двери фанз местами сорваны. Вооружённые китайцы таскали какие-то узлы, кричали женщины, то там, то здесь гремела одиночная пальба.

— Грабят, мерзавцы! — пробурчал Погожев.

Женщина расслышала и ответила зло, сквозь сжатые губы:

— Звери!

— Где полковник? Где Лин-Чи? В какой стороне ваш начальник? — расспрашивал Андрей Яковлевич попадавшихся хунхузов.

Большинство не знало. Пугливо они бросали награбленный скарб и прятались от русских. Иные должно быть сжились с мыслью, что русские не враги, а союзники, и потому без страха встречали приближение пограничников, продолжая свою разбойничью работу.

— А говорят, будто Лин-Чи не такой, как прочие хунхузы, будто он не грабит население, — не удержался Андрей Яковлевич от замечания.

Американка промолчала, ещё крепче сжав зубы. Глаза её смотрели сурово, и профиль резко заострился, принял неумолимое выражение.

Чем ближе к площади, тем больше толпилось народу. В одном месте полусотня наткнулась на дикую сцену. Двое хунхузов волокли почти нагую китаянку за волосы. Она визгливо кричала и рвалась из рук. Тут же ещё несколько человек прикладами и саблями добивали какого-то мужчину, лишь слабо вскрикивавшего и стонавшего.

— Ах вы, скоты! — воскликнул штабс-ротмистр и налетел на разбойников.

Те отбежали, но стали в оборонительную позу, что-то крича.

— Это чиновник! Чиновников полагается убивать! — разобрал Погожев.

— Не трогать женщин! — грозно крикнул он. — Вы должны быть солдатами, а не разбойниками.

Тут только он и все остальные разглядели, что у крыльца фанзы валяется и хрипло, тоненько пищит ребёнок. Без пеленок, барахтаясь в пыли голым тельцем, он в зареве пожара казался каким-то несчастным зверёнышем, брошенным на растерзание крупным, освирепевшим чудовищам.

Мать бросилась к нему и прикрыла своим, тоже почти обнажённым телом. Было в этом зрелище столько святого и вместе столько животного, что у Погожева от бешенства помутилось в глазах, и он, заглушая невообразимый шум, рявкнул:

— Шашки вон! В атаку!

Но Клара схватила его за больную руку и крикнула с широко открытыми от ужаса глазами:

— Сумасшедший! Что вы делаете! Они по клочкам разорвут нас!

Нахмурившиеся пограничники сгрудились тесной стеной. Кони храпели, тяжёлые кавалерийские шашки блеснули грозной щетиной.

— Шашки в ножны! Рысью — марш! — скомандовал опомнившийся штабс-ротмистр.

Тушить пожар и отстаивать ещё не загоревшиеся фанзы было некому. Горожане больше трепетали за жизнь, чем за имущество. Огонь победно и гулко гремел, сухое дерево пылало без дыму, как хорошо расколотые дрова. У площади стало так жарко, что, казалось, одежда вот-вот вспыхнет.

Внезапно встретили Лин-Чи. Сам в седле и окружённый верховыми, он что-то кричал на середине большого двора. Когда подъехали ближе, то увидели картину ещё хуже, чем давешняя. Три человека валялись на земле связанные, а несколько хунхузов ловко и изобретательно пытали их огнём. Один кричал тоскливо, длинно, безнадёжно. Остальные в корчах молчали.

Лин-Чи заметил приехавших. Изменившись в лице, он сильно ударил лошадь шпорой, отчего она шарахнулась и встала на дыбы.

— Что тебе надо? Зачем ты здесь? — спросил он женщину и, не ожидая ответа, и, не ожидая ответа, обратился к Погожеву с худо скрытым бешенством: — Потрудитесь, господин офицер, объяснить, что это значит? Зачем вы привезли эту даму?

Как бы не замечая ни тона атамана, ни страшного дела, которым он был занят, Андрей Яковлевич подъехал к нему вплотную и по-китайски, чтобы не поняли пограничники, сказал:

— Я получил письмо от подполковника. Он приказал найти вас и сообщить, что не позже завтрашнего утра вас окружат, разобьют и захватят в плен казаки нашей бригады. Немедленно спасайтесь, полковник Лин-Чи. Дорога каждая минута. Уходите к Тунхуансяну или на корейский берег. О месте пребывания сообщите подполковнику. Он вам даст знать, когда будет возможно вернуться.

— Я плюю на вашего подполковника! Это измена! — крикнул Лин‑Чи в лицо Погожеву.

Тот осадил коня и сдержанно произнёс:

— Потише, господин Лин-Чи.

— Если война, то я вздёрну на верёвку всех русских, какие мне попадутся!.. И... и...

— Ну? — угрожающе спросил Андрей Яковлевич.

— Лин! Умоляю тебя! — крикнула госпожа Тринклер и встала между офицером и хунхузом.

Лин-Чи скрипнул зубами и пробормотал с налившимся кровью лицом:

— Зачем ты приехала? Кто звал тебя? Сию же минуту поезжай домой и бери этого непрошенного дамского кавалера. Не то!.. Слышишь?..