Пришла по-соседски, рассказала Вермишелю, но тот не поверил, не послушал.

Весело так отвечал:

– Нина, что ты, всё хорошо. Приходи завтра гулять, приглашаю. Я женюсь. – Какая-то безумная радость сквозила во всём его облике. Не слышал никаких слов. Будто на самом деле белены объелся или мухоморов нанюхался.

Выглянувшая из-за занавески мать тоже, кажется, мало что понимала, спрашивала:

– Нина, да на ком он женится? Я так и не поняла.

– Да ни на ком он не женится, Митрофанна, – отвечала Нина и, по сути, говорила правду.

– Ой, – всплёскивала руками мать, – сынок, может быть, ты торопишься с женитьбой?

Но, видя решимость отпрыска и желая ему счастья, тоже не стала вдаваться в подробности, отдала Вермишелю последние деньги на покупку жениховского костюма. Ушла Нинка расстроенная, печальная.

Свадьба начиналась. Подъехала «девятка», вылезли две городские барышни, расфуфыренные и развязные. И с ними Валька, улыбающаяся, сразу заплясавшая у машины, и «невеста» во всей красе: в фате и белом платье, но во всём облике своём и намёка не имевшая на скромность и целомудрие девицы, выходящей замуж. Вермишель вышел встречать, весёлый, в новом костюме и галстуке. Заиграл гармонист какой-то марш… Уселись за столы. Сами себе расставили яства из туши Машки и огородных растений, разлили самогонку, чокнулись, повторили, загудело застолье с новой силой.

Всё здесь было так, как в старину делали родители: и фата, и застолье, и гости. Иначе Вермишель и не поверил бы, может быть, в свадьбу.

Пили все, кроме Вермишеля.

– Ты чего не пьёшь? – спросила невеста.

– Я как выпью, сразу засыпаю – так на меня действует спиртное. Не могу пить, не идёт. Сразу в сон… И есть не могу… Это же мой товарищ, – показал на печёнку Вермишель.

– Ну, тогда сиди, а мы плясать пошли. Потанцуем? – сказала она уже хорошо подвыпившему свидетелю – так сегодня девчата называли водителя «девятки». И они вышли. И плясали барыню, потом какой-то медляк, и свидетель обнимал невесту совсем не по-товарищески. Приглашал её куда-то на сеновал. Вермишель смотрел, потом подошёл к паре и начал звать:

– Аня, пойдём.

Потом стал её тянуть за платье, как делают малыши, желая обратить внимание своих мам.

– Ну куда ты меня тянешь? – отнекивалась Анна.

– Пойдём, я покажу тебе что…

– Ну что ты мне покажешь? Не даёшь повеселиться. – И она обратилась к своему партнёру по танцу: – Подожди, Кирилл, что-то жениху надо. Сейчас я вернусь.

И они пошли из дома. Повёл жених невесту.

– Ну куда ты меня тащишь?

– Там, покажу тебе, – указывал рукой Вермишель за курятник, за сараи.

– Да я тут вся выпачкаюсь, тут коровьи катяхи у тебя везде, как вляпаюсь сейчас в своих туфлях.

– Подожди, вот сейчас там… подойдём…

Вышли они за сарай, к той мини-мастерской, в которой часто работал Вермишель. И предстало им невиданное, говоря языком сказок, зрелище. В закате солнца стояло что-то неведомое не только для этих мест, но и вообще в мире кораблей и лодок. Какое-то чудо, похожее на плавательное средство, находилось в углу мастерской. Угадывалась в середине его мачта, и красная материя под лёгким ветерком колыхалась, пока не натянутая как парус для неведомого плавания.

– Помнишь, ты рассказывала книжку про алые паруса? – сказал Вермишель озадаченной Анне. – Вот, я чуть не успел доделать его, корабль, к нашей свадьбе. И не рассчитал… до реки не дотащу. Тяжёлый оказался. Ничего, соседей попрошу – дотянем до берега. И поплывём с тобой по реке…

В первую минуту Анна не знала, что ей делать: смеяться над всем этим зрелищем или подыграть своему «жениху».

Да, в закате солнца эта лодка могла показаться романтичному уму истинным средством передвижения в какую-то сказку. Может, и Анне пришло на ум такое сравнение. В душе-то она была прежней девочкой, перечитывающей романтичные книжки. И она в какой-то момент по-другому посмотрела на этот чудный корабль, удивлённая, ошарашенная. Ну не ожидала она. И шутка над Вермишелем показалась, может быть, впервые не такой уж весёлой, как представлялась раньше.

Или пришло какое-то понимание, будто в этом несуразном корабле со смешными красными парусами было что-то никогда не испытанное. Были в её жизни те, обещавшие звёзды в небесах и легко исчезавшие. Остались разочарование и усталость от вечной маски бравады и успешности. И вдруг, оказывается, она может вызывать такие чувства… Какие?..

«Но это же смешно», – напомнила ей маска бравады и успешности. И Анька отрезала:

– Ты, Вермишель, совсем, что ли, сумасшедший? – проговорила, словно бы трезвея. – С тобой и пошутить нельзя.

– Всё, – через минуту, будто приходя окончательно в себя, сказала она, – идём к гостям.

Пришли они к столу. И будто совсем поменялось настроение у Анны. Оттолкнула захотевшего к ней пристать свидетеля, зыркнула зло на свою подругу, решившую отпустить какую-то шутку.

– Садись, Вермишель, выпьем, – сказала она и налила две стопки.

– Но я же не пью!

– Пей, – повелела она, и жених не посмел перечить, выпил.

Аня тут же налила ещё раз и жестом приказала выпить. Вермишелю было достаточно и одной стопки, чтобы потерять контроль над своим тщедушным телом. А тут сразу две! Чуток посопротивлялся одолевающему мозг Морфею, и, пока ещё закусывала Анна, он уже уткнулся носом в свободную от тарелок скатерть на столе и сонно засопел. Анна глянула на своего жениха, потом оглядела публику за столом и сказала:

– Всё, пора по домам. Цирк закончился.

– Да мы ещё погуляем, – раздались со всех сторон голоса.

– Как хотите, а я ухожу.

Сбросив с головы под стол фату, она шагнула к выходу. А потом, скинув у калитки туфли, босиком пошла по темнеющей к ночи улице, как ходила когда-то в детстве.

Нинка поутру пришла в дом Вермишеля. Решила посмотреть, в каком состоянии новоявленный «молодожён». Видела она, что ночью все ушли, и первой – невеста. Сразу прийти Сергеева не решилась, дождалась утра. Вошла в открытую комнату, увидела спящего на лавке Вермишеля и услышала голос его матери за занавеской.

– Нина, посмотри, живой он там, что ли. Я сегодня даже встать не могу, ноги отказали. А зову его, он не отвечает.

– Да всё хорошо с ним, тётя Зина, спит он. Сейчас я его разбужу.

И начала тормошить спящего Вермишеля.

Тот очнулся и сразу спросил, посмотрев на Нину:

– А где Аня?

– Да уехала она, дурачок ты такой. Домой уехала, в свой город.

– Как – уехала?

– Так и уехала. Пошутили они над тобой. Автобус её уже, наверное, ушёл…

– Не может быть. Я сейчас догоню.

– Да куда ты?

Но Вермишель не слушал – уже бежал к своему мотоциклу.

Аню провожала к автобусу мать.

– Чего это ты такая невесёлая с утра? Что, вчера плохо погуляли? – спрашивала она дочь, даже не предполагая, что та прошлым вечером «выходила замуж».

– Да всё нормально, мама, просто не выспалась.

Автобус пришёл вовремя. Она села на последний ряд сидений, обернулась и посмотрела в заднее окно на просторы своего детства, будто со всем дорогим ей здесь попрощалась. В добрый путь! Автобус ехал, а она всё оглядывалась в окно, словно что-то забыла дома.

Но вдруг она увидела, оглянувшись в окно ещё раз, вдали на асфальте какой-то знакомый транспорт. Да это же её обманутый жених на своём мотоцикле! И эта техника явно приближалась к автобусу. Вот уже было видно улыбающееся лицо Вермишеля, его руку, призывно ей машущую.

Аня стала подавать ему рукой знаки: мол, уезжай, ты что, совсем спятил, – крутила она пальцем у виска. Кричала, только забавляя народ в автобусе:

– Ты, дурак, езжай назад, домой! – и показывала ему на разворот.

Но Вермишель не слышал. Он поддавал газу…

Вермишель поддавал газу. Крутил гашетку. Ветер раздувал красную ветровку и резко бил в мужественное от морщин лицо. И казалось, что хотел надуть ветер рдеющие истинным чувством паруса старого фрегата.