Это проявлялось уже с самого начала, с первых шагов, с первого класса, даже с первого дня учебного года. Привела её мать в школу в сентябре, оставила учиться и ушла. А Анька посидела один урок, потом подошла к учительнице и говорит: «Посмотрела я, как тут у вас. Скукотища! Пойду-ка я домой, на…» И матерным словом закончила. Учительница за голову схватилась. Едва поймала Аньку на выходе, посулила показать бабочек и камешки в музее школы. Еле уговорила.

Но и всё оставшееся время в учебном заведении Аня пребывала неохотно. И при первой же возможности отбыла в город, где будто бы пропала на долгие годы, так что о ней мало кто что знал. Прошло, наверное, десять лет, прежде чем она появилась в родной деревне.

Вермишель остался на селе. Никуда не уехал. Да и где такого ждали? Никудышный даже по деревенским меркам, в городе он совсем бы пропал. А тут он неплохо, вообще-то, устроился. Завёл хозяйство, огород, живность и всё такое… Было время, он даже подумывал жениться. Но кто на такого позарится? Так он и прожил почти до сорока лет на одном месте.

Заботилась о нём и о хозяйстве в основном мать. Но в последнее время стала она болеть: отказывали колени. И она уже редко выходила: в огород ли, в магазин ли. Сидела у окна, а чаще всего за печкой лежала на лавке. В общем, стала инвалидом. Николай крутился один, заботясь о матери. А отца Вермишель никогда не знал. Мать-одиночка ничего не рассказывала о нём сыну. Как он был зачат, неизвестно. И это ещё ничего, главное – явно никто по-мужски не помог такому человечку ум-разум обрести.

Анька приехала по просьбе в письме от своей родительницы: разболелся отец, серьёзно разболелся, так, что уже перестал вставать несколько дней, думали, уж умрёт. Вызвали пропащую дочь попрощаться… Но Анна пожила пару дней дома, поухаживала за родителем, матери помогла по хозяйству, и отец вроде бы стал поправляться. Ожил и даже повеселел. Однако попросил её пожить хоть несколько дней в отчем доме. И дочь пообещала. Ну не могла она отказать плачущей матери и совсем больному и грустному отцу, единственная дочь своих родителей.

Для Анны жизнь здесь была мучением. Разговоры с матерью и отцом по поводу всяческих новостей быстро закончились, прогулки по деревне не вызывали радости. И она бы совсем заскучала, но, на её счастье, приехала из города в это же время её закадычная школьная подруга Валька Шлёпкина. Она постоянно посещала родные места. Вот Валька не отрывалась так далеко от деревни, как Анька, годами не бывавшая в своей вотчине. Шлёпкина практически была жительницей этой местности, хотя работала в городе, расположенном в пятидесяти километрах от деревни. Чего не скажешь про Анин город – за тысячу вёрст от родной деревни…

Радости встречи у подруг не было предела. Вот залетела Валька в дом к Ане, бросились подруги обниматься. Начали разглядывать друг друга. У одной ногти длиннее пальцев, у другой причёска новомоднящая… Главное – жизнь как? У Вальки был в городе постоянный сожитель. Жила она у него в квартире. Жениться он на ней только собирался. А Анька уже три раза была замужем, но на квартиру себе накопила и жила в своё удовольствие.

Но как-то надо развлекать себя в этой дыре. И куда податься, где пообщаться с молодыми людьми, да хоть бы и с немолодыми?

Это они начали обсуждать уже в первые минуты своей такой неожидаемой и незапланированной встречи в родных пенатах. Если одна Валька, бывая в деревне, не думала об этом, то с подругой вместе начали они размышлять о развлечении. Девки-то были в самом соку, в самом сексуальном своём состоянии.

Вермишель после встречи со старой знакомой почувствовал какую-то приподнятость в настроении. Он даже порой начинал напевать весёлую песню из детских лет, которую учили ещё в школе, то ли «взвейтесь кострами», то ли «у дороги чибис». Отбивает косу на специальном станке-козле – поёт. Несёт пойло скотине – мурлычет мелодию. Впрочем, песни у него были на один мотив. А слова он знал приблизительно, поэтому выходило у него что-то такое модерновое. Современные меломаны поаплодировали бы. Хохмы ради. Но своё искусство Вермишель в массы не выносил. Да и какие массы? С ними, с массами людей, всегда были проблемы. Люди, близко с ним общавшиеся, не ахти как к нему относились. В школе он был для всех тем козлом отпущения, на котором не отбивали косу, а всегда отыгрывались.

Бывало даже так. Получит, скажем, Мишка от Васьки люлей – и расстроится. А потом даст подзатыльник Вермишелю – и легче станет. Вроде не он, Мишка, самый слабый. Ну а Вермишель не унывал. Он как бы этого унизительного подзатыльника и не ощутит, начнёт что-нибудь рассказывать: типа какой он будет в будущем сильный и отважный. Все посмеются и забудут.

В общем, болтливый был Вермишель, так что с ним было не скучно.

Да и все его обидчики-ровесники разъехались теперь, и обижать его стало некому, к тому же возраст у него уже становился приличным. И даже, кажется, проблески разума стали замечать у него односельчане.

Немного погодя после встречи он стал не только весёлым, но и порой задумчивым. То выходил к реке и будто приглядывался к ней, мерил палкой дно и расковыривал тину. То заходил в свою мини-мастерскую – полуразваленный сарай, где пытался что-то строить, вспоминая об уроках в школьной мастерской. Что-то примеривал и приглядывал. Соединял и сбивал стволы брёвен, строил какую-то платформу, по бокам наращивал досками вверх, как борта.

Поделиться ему своими замыслами было не с кем. Кроме свиньи Машки. А свинья, когда ещё была маленькой, очень привязалась к Вермишелю, ходила за ним, как собачка. Пойдёт хозяин в посадку за грибами – и она, тогда ещё поросёнок, с ним. К речке отправится – и она там, поковыряет у берега. В общем, друзья были они не разлей вода. Но потом выросла Машка примерно так до центнера, и не стал её брать с собой Вермишель. Оставлял в хлеву. Забить бы её пора. Да жалко, ведь почти родная. Так она и жила, жирея, несколько лет. Мать ругалась: надо забить свинью; а Вермишель всё медлил.

И, как к другу, приходил хозяин к Машке поговорить. Вот и теперь он подошёл к её хлеву и начал с ней беседу словно бы с середины, будто свинья уже знала его замыслы и теперь слушает продолжение размышлений.

– Старики говорили: за нашим огородом раньше был омут глубиной метра три. Теперь-то тиной всё затянуло. А я так кумекаю, что если тину посильней расшевелить, она может и утечь. Расчистится дно. Да вычерпать тину можно, чтобы лодка проплыла. Хотя бы до конца деревни. Как ты думаешь, можно это сделать? Я думаю, возможно. А атлас у меня есть, я видел у матери в сундуке.

Так делился своими соображениями Вермишель с Машкой. Свинья будто всё понимала, и впрямь можно представить, что мыслила она по-человечески, как долго общавшаяся с людьми, что у Вермишеля начинается какая-то история про любовь, как в книге.

«Да нет, – могла бы думать Машка, – нельзя говорить о хозяине как о дурачке, чудаковатый и несуразный – да. Но он понятливый, просто какой-то впечатлительный, мало видевший много чего интересного». А Вермишель думал об Анне, напевал песни. И как там, Зурбаганом, размышлял Вермишель, можно было бы назвать их деревню Козлиновку.

Он вспоминал, какой была Аня в своём детстве. Хорошо помнил её в платьицах, в которых в детский сад отправляла её мать, а потом – взрослеющую, в коротких юбочках, становящуюся красавицей. Вермишель был старше её лет на пятнадцать и тогда только просто отмечал её, подрастающую, красивую девушку. Однако высказывать свои симпатии не решался, понимал о своей сути довольно много. А тут вроде что-то затмило и без того слабый разум бедолаги.

В приподнятом настроении Вермишель начал прогуливаться чаще обычного да просто шастать по деревне, и всё мимо дома Першиных, как бы невзначай останавливаясь у их палисадника. И встреча с Анной не заставила себя долго ждать.