В мешке плавала и плакала рыба. Она была старой и бледной, совсем как тело старика. Но в глазах её жил свет воспоминаний о прошедшей жизни. Дойдя до реки, неизвестный выпустил душу. Рыба примкнула к остальным, плавниками выцарапывая на камнях истории старика, чтобы их не забыть и чтобы глаза её не застыли и не утонули во мраке.

Ангел летать не умел. Он лишь глядел на звёзды и мечтал до них достать. Однажды ангел узнал о том, что друг его – предатель. Ангел отчаялся и пришёл на обрыв. Крылья были дырявыми после предательства. А сердце было ранено. Словно в нём сломали все кости. И сломали их некогда родные руки.

Боль говорила ангелу о звёздах. Те были пылью. Пылью тех, кто бросался с обрыва. Бросались из-за предательств.

Ангел тот был справедливым. Он смог взлететь над бездной и смог достать до звёзд. И тогда они посыпались с неба. Вокруг стало темно, но теперь пыль покинутых похоронила своих предателей. И теперь ангел летал, и крылья его зажили.

Кухня хранила взгляды и тишину. Она хранила двоих людей и их любовь. Любовь была будто из сказки. Люди эти танцевали и целовались, оставляя шипящий магнитофон и тлеющие окурки.

Они любили обсуждать бесконечность и горе.

Они скучали друг без друга так, что вместе с волками выли на Луну.

Они переплетали пальцы и прижимались губами ко лбу.

Они плакали вместе, а после пили подсоленное вино.

Они рассказывали друг другу секреты и спали на холодном полу.

Кухня хранила их, их любовь и их игры. А одна ей нравилась особенно. Двое зажигали спички и задували их, всегда загадывая одно и то же. И каждая спичка обещала им эту кухню и эту историю навсегда. Каждая спичка была их мольбой, которая сбывалась. Потому что спички эти, как и любовь, были из сказки.

В цирке клоун приложил палец к губам. Человечество словно застыло. Клоун указал на звёздное небо. Затем показал аквариум с рыбками. А в конце – фокус со спичками.

И всё человечество за век свой видело падающую звезду, прикасалось к чешуе рыб или чиркало спичкой.

Наше время.

Серые дома словно опустели. Птицы улетели с проводов и крыш. Они покинули свои гнёзда, оставив лёгкую печаль. Не было слышно даже чайника у соседа. На общем балконе остались окурки да отголоски чьих-то слёз. Вероятно, это дочка соседа вновь разбила себе сердце, а может, просто порезалась о ржавый гвоздь, хотя давно пора вбить его обратно. Или запретить детям ходить на этот балкон.

Но разве она ребёнок? Конечно, нет. Это в моих воспоминаниях она лишь маленький человек, который вечно смеётся и любит чистое синее небо. А теперь небо пасмурное, и смеха я её давно не слышал.

Вечность.

Пахло деревом и мамиными руками. На стене были нарисованы звёзды. Жаль только, что они не сверкали, как настоящие. Но я знал, что настоящие где-то рядом и что однажды я непременно дотянусь до них.

Наше время.

Трамвай вёз меня мимо грустных домов. Пустые улицы заполонялись безликими. Во рту вкус горьких сигарет и остывшего кофе, который хранился в банке из-под любимых маминых конфет. Хотелось вернуться домой, хотелось услышать соседский чайник и увидеть когда-то маленькую девочку. И всё ещё хотелось дотянуться до звёзд. Говорят, где-то там, далеко, война. Но я точно знаю, что это ложь. Война настолько близко, что страшно. В моей душе война, и она длится вечность. В ней нет своих и нет чужих, в ней нет огня и нет крови. Но она бесконечно глубоко что-то ранит. Ранит настоящее. Ранит мечты и ранит детство.

Вечность.

Я чувствую под ногами звезду. От неё исходит тепло. Здесь нет ни птиц, ни города, ни окурков, ни ржавых гвоздей. Где-то рядом я вижу маленькую соседскую девочку; наверно, она никогда не покидала эту звезду. А вот я давно покинул. Оставил её, когда огонь сжёг дотла звёзды на стене, когда огонь сжёг весь деревянный мирок, в котором навсегда остались мама и её колыбельные. Вдруг до меня донёсся её запах, и я, где-то на Земле, заплакал.

Наше время.

Я вернулся домой и нарисовал на стене звёзды. А ещё я вбил ржавый гвоздь на общем балконе и съездил на кладбище. Там ночью упала звезда, и я загадал, чтобы она прилетела ко мне, чтобы это была звезда моей вечности и моего времени.

А на следующее утро я услышал чайник соседа. И отчего-то заплакал.

Небо было красным, словно звёзды истекали кровью. Из болота вылез туман. От него пахло пылью комет. Лес тьмой окутал мутное месиво, в котором дно было птичьими скелетами. Огромная черепаха была хранителем этого места. Её глаза двумя Лунами освещали кости деревьев.

Панцирь состоял из людских душ, чьи тела силуэтами плавали во мраке пучины. Разглядеть их лица, расслышать отголоски их последних слов было невозможно. Силуэты пропадали в безымянных углах памяти, а потом в этих углах вырастали могильные кресты.

Черепаха плавала меж останков незнакомых тел. Но порой она чувствовала родной запах, и тогда душу умершего она забирала чешуйкой груди, где внутри от боли билось её сердце.

Среди кровоточащего неба, голых ветвей с пустыми гнёздами и вечной тишины единственным спасителем от одиночества для хранительницы болота была смерть. Она приводила с собой силуэты, крепко держа их за руку, чтобы страх покинул их.

Смерть подводила людей к болоту, холодными губами целовала их и оставляла черепахе. Дно когтями костей впивалось в тела и тащило их к себе. Черепаха старалась запомнить каждую душу и на панцире, и в памяти. Она была мудрой, и в её глазах почти не осталось слёз.

Хранительница душ пыталась стать одним из скелетов в болоте, но утопиться не смогла.

Однажды смерть привела на болото силуэт, что оказался любимым черепахи. Она уже знала его душу и знала, что последние слёзы её прольются, когда силуэт этот задохнётся в месиве и станет частью дна.

Когда смерть исчезла, черепаха вышла из болота, оставив в нём свой панцирь, и сотни тысяч душ утонули вслед за телами.

Звёзды начали падать с неба. На дне болота воскресли птицы и запели. Лес начал ломаться, и голые трупы деревьев, как картонный домик, сложились над болотом. В последний миг своей жизни черепаха успела обнять свою любовь.

Птицы, что поднялись в небо со дна, взглянув вниз, увидели крест над болотом. Его выложил сам лес. Крест этот был в честь хранительницы болота и его душ.

Ветер нёс слова и воспоминания. Он нашёптывал на ухо секреты и рассказывал о прошлом. Земля под ногами была сухой и серой. Она была из людских перемолотых костей. Порой чьи-то невидимые руки хватали за ноги и тянули вниз. Но две бетонные коробки, что возвышались впереди, манили меня к себе. Их крыши задевали звёзды, а на этажах горел свет. Два дома были маяками. Маяками среди бесконечного простора, а может, среди всей жизни. На подоконниках вороны вили себе гнёзда, а мы рядом бросали окурки. Теперь птицы здесь пахнут нашими сигаретами и нашими душами.

Бетонные коробки встречали меня с тихой печалью, и он ждал меня там, между ними. За моей спиной, к самому Млечному Пути, рос мой дом. А за его спиной старой штукатуркой плакал дом его. Когда-то мы верили, что маяк у нас будет один и свет внутри него будет рождать наша любовь.

Но любовь умерла, птицы улетели из родных гнёзд, и коробки остались стоять друг напротив друга, храня у себя все наши слова и объятия.

Когда-то его глаза заменили мне вселенную, но оказалось, что глаза были стеклянными. Однажды они разбились вдребезги, и вселенная – вместе с ними.

Эта мёртвая земля и живые дома остались нашим секретом. Мы клялись себе и воронам, что об этом секрете будем молчать. Только вот я всегда клянусь со скрещёнными за спиной пальцами.