После неудачного призыва ледяного элементаля и убийства брата Астерия структура Ордена в Австро-Венгрии стала трещать по швам. Брат Бризе оказался тем ещё злопамятным сукиным сыном и мстил всему крылу Ордена, выбивая сильнейших его представителей одного за другим.

Закономерным было, что Орден уже готовил симметричный по силе и сокрушительности ответ, дабы смести не только русских орденцев, но и вдруг взявшегося им помогать исподволь юного феникса. Однако же, боевая операция и кадровые вопросы шли рука об руку. Освобождавшиеся места в иерархии нужно было заполнять. Встал вопрос: кем?

У иерарха Тосканы имелась папка с личными делами своих братьев, в которой числился десяток имён наиболее талантливых, верных, перспективных. Фаворитом среди этого десятка всегда был брат Секстус, его личный поверенный, умудрявшийся выполнять поручения любой сложности — разве что, кроме последнего, в Каракумах. Даже вспылив и приказав брату Секстусу сгинуть с глаз долой, Франц-Стефан продолжал исподволь наблюдать, как себя поведёт его слуга. Тот же выполнял собственные обязанности с тем же рвением, что и до того, чем вызывал молчаливое удовлетворение своего патрона.

Несомненно, брат Секстус, как никто иной, заслуживал продвижения и развития. Но иерарху Тосканы не хотелось терять подобный результативный инструмент. И если с позиции одного из руководителей в структуре Ордена он должен был отбирать лучших из лучших, то как аристократ и человек при власти не желал делиться собственными активами. Ведь переведи брата Секстуса на ступень выше — и выполнять поручения герцога он уже не сможет. А что уж греха таить, сам герцог, благодаря исполнительности брата Секстуса, неплохо продвинулся по церковной лестнице.

Поэтому, ещё раз взглянув на личное дело собственного поверенного, иерарх решил схитрить. Он взял папку с личным делом брата Секстуса, вынул оттуда реальное досье всех успешных деяний своего поверенного и заменил его на менее результативный аналог, где отображена была от силы треть реального послужного списка. Полюбовавшись на дело рук своих, Франс-Стефан аккуратно переложил папку с первого места на последнее, десятое, продвинув к вершине других братьев. Так вроде бы и рекомендации Ордена Патриарха выполнил, и себя не лишил инструмента. Герцог откинулся на спинку кресла, удовлетворённо побарабанил пальцами по столешнице и потянулся к серебряному колокольчику, чтобы вызвать секретаря.

Я не спал всю ночь, сидя на жёстком стуле с высокой резной спинкой, придвинутом вплотную к нашей кровати. В комнате, выделенной нам в особняке Усольцевых, было тепло и тихо: за окном занимался серый декабрьский рассвет, и морозные узоры на стёклах казались нацарапанными чьей-то невидимой рукой. В печи, сложенной из глазурованных изразцов, ещё теплились угли, и по комнате разливалось сухое, почти домашнее тепло. Пахло смолистой хвоей, от которой у меня, кажется, начала кружится голова.

— Спать надо больше! — пожурил меня Войд. — И голова кругом идти не будет.

— В следующей жизни отосплюсь, — устало ответил я.

— Если будешь так жить, следующая жизнь наступит раньше, чем начнётся вторжение Таджа! — продолжал укорять меня мой астральный подселенец.

— С чего это ты вдруг стал таким заботливым? — поддразнил я Войда и тут же сам ответил: — Ах да, сохранность моего тела есть заодно и гарантия твоей жизни. Пардон, забыл!

— Тьфу на тебя, окаянный! Я к нему со всем сердцем, а он… — делано ударился в трагизм Войд, но тут же вновь стал серьёзным: — Зазноба твоя в себя приходит!

Ресницы Эсрай дрогнули раз, другой, как у человека перед пробуждением. Я же ещё раз проверил её состояние, особенно по части энергетических каналов, срощенных магией Рассвета. Грубовато получилось, что ни говори, но в имеющихся ограниченных средствах и ресурсах это было лучшее, на что я был способен.

Когда супруга открыла свои фиалковые глаза и взглянула ими на меня, то сперва даже не поняла, где находится. Пара долгих секунд ушла на то, чтобы взгляд сфокусировался на моём лице; затем она несколько раз моргнула, зажмурилась, и в следующее мгновение глаза её широко распахнулись. Далее последовала тирада на альбионском, из которой я понял лишь отдельные загибы — настолько сочными и цветастыми они были. А уж кому и чего она желала в подробностях, даже переспрашивать не стал.

— Объяснишь, что случилось вчера?

— Объясню, куда же я денусь, — хмыкнула супруга. Она попыталась подняться на руках, сев на кровати, но тут же рухнула обратно, бессильно уронив голову на подушку. — Да что ж за состояние такое? Будто меня палками били. Хотя, судя по тому, что я ощутила на себе, мои предположения недалеки от истины.

Эсрай принялась рассказывать. Оказалось, что, когда она по лунному лучу спускалась всё глубже, то где-то на середине пути уже почувствовала присутствие Уинен. А потому ускорилась, имея в виду нестабильную погоду и возможность того, что луну скроет за облаками. Именно скорость сыграла с ней злую шутку. В спешке она умудрилась пересечь незримую черту, с момента пересечения которой тюрьма Уинен стала работать, словно ловушка или магнит для неё.

— Уж не знаю, кто строил это место, но оно явно отличается от моей тюрьмы. А возможно, просто было рассчитано как приманка для других альбионцев, которые попробуют освободить свою королеву. Меня-то освобождать пришёл ты, а альбионской крови в тебе нет ни капли. Может, поэтому на тебя такая функция не сработала. Я же просчиталась. Меня, словно невольницу на рынке, пытались спеленать щупальцами и чуть ли не переселить в камеру к Уинен. Отбивалась я, как могла, и даже, кажется, успела пересечь порог воздействия, после которого атаки тюрьмы стали ослабевать. Но тут, как назло, луч начал истончаться, дребезжать, погружая меня во мрак и отрезая дорогу обратно на поверхность.

Она перевела дыхание, прикрыв глаза. Я подал ей стакан с водой, и она, сделав несколько маленьких глотков, продолжила:

— В нормальном, здоровом состоянии удерживать изменённую форму, хоть в серебряном саркофаге, хоть в энергетическом сгустке, я могу достаточно долго. Но после того, как мне пришлось потратиться на отражение атаки тюрьмы, силёнок у меня осталось прискорбно мало. А потом ещё и луч пропал окончательно. Там, на глубине, тьма стоит кромешная. Я пыталась определить направление, точно понимая, что вниз мне нельзя. Но интуитивно выбираться наружу без света, сам понимаешь, это всё равно что бродить слепому по лабиринту, руками ощупывая стены. Времени на это должно было уйти неприлично много.

Я слушал её, не перебивая, и чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение на самого себя за промедление. За то что не узнал заранее, как она будет проникать на глубину, и не перестраховался, сразу взяв с собой Петра.

Она словно прочитала мои мысли и улыбнулась краешком губ:

— Один раз направление я определила по вспышке. Но она была столь слабая, что практически не дошла до меня. Я чуть откорректировала свой маршрут и попыталась пробиться наверх. Силы таяли, а в нормальное тело было не вернуться, это была бы гарантированная смерть от давления. Но потом сияние, пусть и не лунное, а искусственное, прошило воду тонким лучом, достав до меня. Скорость подъёма увеличилась, но когда я попробовала подлечиться от этого света, у меня ничего не вышло — другая природа. Поэтому просто благодаря ему, как маяку, выбиралась наружу. А потом свет начал гаснуть, и я запаниковала, что останусь одна, так и не выбравшись, меняя одну тюрьму на другую. Я собрала последние силы и ударила чистой энергией перед собой, пробивая ледяной панцирь на пути к свободе. Даже успела увидеть тебя, прежде чем потеряла сознание от истощения и облегчения. Спасибо.

Жена прижалась лбом к моему плечу. И это был гораздо больший жест для меня, чем объятия или поцелуи. Это был жест признания слабости и доверия. Я обнял её и поцеловал в лоб.

— Запомни: что бы ни случилось, я тебя не брошу. И даже если я отступлю на время, это значит, что я собираю ресурсы и перегруппировываю силы, чтобы вытащить тебя из любой задницы. Где бы ты ни оказалась.